Загрузка...
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Потом станут выбирать имя. Наташа была уверена, что Николай согласится в память об ее отце назвать сына Сережей. "Если будет дочка назовем Аленкой. Аленка! Какое красивое имя"... Наташа сладко потянулась в постели, тряхнув головой, рассыпала по подушке каштановые волосы.
За окнами уже пели вторые петухи и слышно было, как в соседней деревушке пастух щелкал бичом. Скоро выгонят стадо, а ей все не спалось. Хотелось мечтать и мечтать. Особенно счастливыми рисовались каникулы, когда Николай приедет к ней на два месяца и они вместе отправятся собирать сказки, песни, пословицы... Она купит ему хорошее ружье (денег у нее хватит, она уже и теперь имеет кое-какие сбережения), и они будут охотиться. Она тоже научится стрелять, непременно научится. Ей все дается легко.
...И так каждую ночь; думы, думы и думы... Уже давно пропели вторые петухи, к щелканью пастушьего кнута прибавилось ленивое утреннее мычанье коров, где-то совсем недалеко горласто надрывался баран.
Переговариваясь на ходу, с ночной смены возвращались рабочие. Верхнеуральск просыпался, а Наташа, разбитая и усталая, только начинала засыпать.
Весна, которая на Урале приходит неожиданно быстро и протекает бурно, захлестнула Наташу.
Не раз заглядывал к Барышевым Валентин Георгиевич, однажды приглашал в кино, другой раз - в клуб на репетицию "Платона Кречета", но Наташа, ссылаясь на нездоровье, не пошла.
Старики это видели, сокрушенно вздыхали.
- Такая красавица и до сих пор одна! - сказал однажды перед сном Илья Филиппович. - В женихи ей нужно Иван-царевича, а среди здешних нет подходящего. Валентин Егорыч - размазня, об этом я еще в поезде смекнул. Около такой нужно соколом кружить, а он повесит нос и молчит, как филин. Эх, вот Ванятка наш - тот подошел бы, тот в меня. Поспешил, артистку выбрал, финтифлюшка какая-то окрутила. Тот да, тот мужик, что нужно - огонь! - С этими словами он повернулся на другой бок к стене.
Марфа Лукинична сонным голосом принялась стыдить:
- Будет тебе молоть-то, чего не следует! Разве ей до этого? Разве ученому человеку лезут в голову такие мысли? Посовестился бы. - Марфа Лукинична говорила это, а внутренне была согласна с мужем. Вздохи Наташи, слышные на зорьке даже в их спальне, она объясняла тем же, чем и Илья Филиппович.
- Да, что верно, то верно - наука. И я про то же самое, - крякнув, поддакивал Илья Филиппович. - Такой красавице нужно орла, как наш Ванятка. А этот инженер - так себе, заряд без дроби. Поспела девка, давно поспела. Замуж пора.
За бревенчатой стеной в это время, сбросив с себя одеяло и разметав руки, лежала Наташа. Ей снился поезд, перрон, провожающие. Вышла вся школа. Даже директор завода, и тот подошел пожать ей на прощанье руку. Перрон был запружен цветами. Но почему здесь оказался профессор Вознесенский? Этого она никак не могла понять. Потом все словно завертелось и растаяло. Остался дождь и пьяный Николай. И слезы на его глазах.
2
Заведующий аспирантурой филологического факультета Московского университета Николай Ильич Костичев сидел за столом, заваленным бумагами, и обливался потом. Листая папку с документами, он обратился к заведующему кафедрой фольклора профессору Вознесенскому, когда тот уже собрался уходить.
- Константин Александрович, тут есть заявление. Учительница с Урала. Производственная характеристика хорошая. Хочет учиться на вашей кафедре. Может, познакомитесь с документами?
- Вы меня извините, Николай Ильич. Очень тороплюсь. У меня заседание в Союзе писателей.
Профессор Вознесенский уже совсем было вышел, но в дверях задержался и спросил:
- Вы говорите, с Урала? Как фамилия?
- Лугова.
- Лугова? Наталья Лугова?
Профессор подошел к столу заведующего аспирантурой и принялся читать заявление.
- Наконец-то упрямая девчонка повзрослела! Нет, вы только подумайте, Николай Ильич, это же моя бывшая студентка! Талантливая девушка! Я ее уговаривал остаться в аспирантуре сразу же после окончания университета. Не послушалась. Прошу вас, Николай Ильич, немедленно ответьте ей - пусть обязательно приезжает.
Своей радости профессор не скрывал. Рассматривая фотографию Луговой, он разговаривал сам с собой:
- Да, вижу повзрослела. Все-таки три года! Николай Ильич, как ее отчество? Я ей сам напишу. Непременно напишу.
- Наталья Сергеевна, - ответил Костичев.
Записав адрес Луговой, профессор раскланялся и вышел.
Стоял жаркий июльский полдень. Если б не обсуждение его книги, которое было назначено на начало июля, он давно бы кочевал с экспедицией студентов и аспирантов по Воронежской области, где песня бьет неиссякаемым и мощным ключом из самых глубин народа. От одной Барышниковой было записано столько, что хватило на несколько сборников.
Поджарый и сутуловатый, профессор Вознесенский на целую голову возвышался среди прохожих многолюдной улицы. Толстая трость с набалдашником, широкополая соломенная шляпа говорили, что это скорее старый турист, чем известный ученый. По молодой, пружинящей походке ему никак нельзя было дать его шестидесяти лет. Улыбаясь собственным мыслям, он бурчал что-то себе под нос и очень удивился, когда сзади чья-то рука сжала его локоть. Профессор остановился.
- А! Григорий Михайлович! Рад, рад вас видеть, старина. А я-то думаю, куда вы запропастились?
- Все здесь же, - развел руками толстый, заплывший жиром человек в ермолке на лысом затылке. Это был профессор права Львов.
- Ну как?
- Все так же, по-старому. Лекции, семинары, семинары, лекции... А сейчас вот только с государственных экзаменов.
- И не в духе? Не отпирайтесь. Вижу, что не в духе, - погрозил пальцем Вознесенский. - Уж вас-то я, слава богу, знаю. Рассказывайте, что стряслось?
- Мальчишка! Совсем мальчишка и смеет так дерзко заявлять мне, что в системе советского права уголовный и гражданский процессы не должны быть выделены в самостоятельные отрасли. Пытался, видите ли, доказать, что они, как составные, входят в отрасли уголовного и гражданского права. Нашел аллогизм. И ведь кто? Молокосос!
- А, старина, - Вознесенский похлопал по плечу Львова, - заело ретивое. Молодежь лыжню просит, посторонись, говорит. Так, что ли?
- Почему я должен сторониться? Мой учебник выдержал четыре издания, по нему учатся студенты страны, а тут вдруг какой-то юнец посмел на государственных экзаменах, вы представляете - на государственных, вступить со мной в спор!
- А вы? Вы, конечно, поставили ему двойку? Как говорится, зарезали парня?
- А разве вы, уважаемый Константин Александрович, не читаете газет? Львов вкрадчиво прищурился и осмотрелся по сторонам, точно собираясь сообщить большую тайну.
- При чем тут газеты?
- Как при чем? Разве вы не знаете, что критика у нас в моде? Вы говорите двойка. Напротив! Умиленная государственная комиссия восприняла его выходку весьма и весьма одобрительно. Этому выскочке устроила чуть ли не овацию! Ответ был признан блестящим. Как вам это нравится, Константин Александрович?
- От души поздравляю этого молодого человека. Молодец! Люблю такую молодежь. У нее нужно учиться хватке и прямоте. Если нам в их годы приходилось приплясывать перед авторитетами, то у них сейчас в этом нет нужды. Прощайте, Григорий Михайлович. Советую вам: продумайте хорошенько эту свежую мысль и, если она стоящая, - подключитесь и помогите. Будете тормозить - вам придется посторониться.
Огорошенный профессор Львов смотрел вслед уходящему Вознесенскому.
- Ах, и ты Брут! И тебя, футурист, алхимия хватила?!
3
Чувство простого товарищества к Ларисе у Алексея Северцева стало перерастать в нечто большее. На лекции он всегда знал: где и с кем она сидит, хотя избегал смотреть в ее сторону. Все могло бы быть хорошо, если б не один злополучный случай, который поссорил их. Поссорились не на неделю, не на месяц, а на годы.
А началось все с пустяка. Алексей нечаянно наступил Ларисе на ногу. "Ох ты, черт возьми, не сердись, совсем не заметал", - сказал он и, как ни в чем не бывало, продолжал настраивать приемник. Лариса промолчала, но на второй день принесла ему стенограмму лекций "Правила хорошего тона". Лекции эти были прочитаны в Московском институте театрального искусства и в Институте международных отношений некоей бывшей княгиней Волконской. Алексей взял лекции и пообещал вернуть через два дня. Это было в праздничный вечер, на котором Лариса должна была выступать в студенческом клубе в концерте. В зале сидели известная всему миру Раймонда Дьен и ее французские друзья, борцы за мир, приехавшие погостить в Советский Союз. Никогда Лариса так не волновалась, как теперь. Ей очень хотелось, чтоб французским гостям понравился ее танец.
И вот, наконец, объявлен ее номер. Пианист взял первые аккорды, и Лариса не чувствуя под собой пола, на одних пальчиках с легкостью пушинки выпорхнула на сцену.
В танец она вложила всю душу. И когда закончила и убежала за занавес, зал клокотал. Ее вызывали три раза: до тех пор, пока она не повторила конец танца.
Разрумянившаяся и счастливая, с букетом осенних цветов, положенных у рампы молодым французом в черном галстуке, Лариса прибежала в свою подшефную комнату студенческого общежития, чтобы переодеться, и увидела Алексея. Он лежал на койке. В комнате, кроме него никого не было.
- Ты почему не на концерте? - Лариса только сейчас заметила, что он курил ("Ах ты, поросенок!") и лежал в ботинках ("Дикарь! Завтра соберу собрание!"), положив ноги на стул. Рядом лежали лекции княгини Волконской.
- Что это за безобразие? Ведь это же издевка. Читать правила хорошего тона и вести себя таким образом. Как тебе не стыдно!
Алексей встал, затушил папиросу, поправил смятое одеяло и, собрав разбросанные лекции в одну стопу, подал их Ларисе.
- За то, что в ботинках прилег, и за то, что закурил в комнате, - виноват. А вот за лекции... за лекции о том, как нужно приплясывать, нужно драть уши тому, кто их слушает, и сечь ремнем того, кто их усердно распространяет.
Широко открыв глаза, Лариса не знала, что ему на это ответить. Нет, это не Алексей. Таким она его не знала.
- Да, да, драть уши и сечь! Эти лекции рассчитаны на то, чтобы воспитать из молодого человека паркетного шаркуна, который должен улыбаться даже тогда, когда ему хочется плакать. Противно и гадко!
После цветов и аплодисментов эта пилюля показалась Ларисе горькой.
- Увалень! Ты понимаешь, что ты говоришь? По этим лекциям учатся прилично вести себя будущие советские дипломаты, работники искусства, офицеры... А ты?! Вылез, как медведь, из своей сибирской берлоги и думаешь, весь мир должен жить по твоим медвежьим законам?
Больше Лариса не хотела разговаривать. Назвав Алексея дураком и тюленем, она зашла за гардероб, чтобы переодеться.
- А обзывать людей дураками и тюленями тоже предусмотрено этими правилами хорошего тона? - язвительно бросил Алексей и снова закурил. Теперь он закурил назло. "Раз дурак, раз тюлень - значит все можно!"
Этот вопрос еще больше разозлил Ларису. Неестественно расхохотавшись, она покровительственно и сочувственно проговорила из-за гардероба:
- Эх, Леша, Леша, как мне тебя жалко. Год в столице для тебя прошел даром. Правду говорят, что горбатого только могила исправит.
Алексей промолчал.
Лариса, довольная, что ее выпад остался неотраженным, вышла из-за гардероба и, подняв лицо к лампочке, стала пудрить свой носик перед крошечным кругленьким зеркалом. По ее нервно вздрагивающим ноздрям и изогнутым бровям было видно, что она не сложила оружия в этой словесной дуэли и готова смело принять любой удар противника. В своем ярком цветном платье с пышным бантом, она походила на распустившийся куст шиповника, цветущий и колючий.
- Господи, да разве может такого тюленя полюбить девушка? - не унималась Лариса и щелкнула крышкой круглой пудреницы.
Алексей затянулся папиросой и спокойно ответил:
- Если такая, как ты, то от этого мужская половина планеты ровным счетом ничего не потеряет.
Чего-чего, а этого Лариса не ожидала. Она даже растерялась.
- Что? Что ты сказал? - зло спросила она, и ее хорошо очерченные губы вздрогнули, извещая, что не за горами и слезы.
Теперь Алексей готовился выпустить последнюю стрелу. И эта стрела нашла свое больное место.
- Ну, знаешь, Лариса, это дело вкуса. Для других ты, может быть, и будешь что-нибудь значить, а по-нашему, по-сибирскому, или, как ты говоришь, по-медвежьему, ты ноль без палочки. У нас в Сибири таких, как ты, зовут свиристелками.
Свиристелка... Это слово Лариса слышала первый раз. Оно показалось ей неблагозвучным, а смысл унизительным и оскорбительным. Не найдя, что на это ответить, она, как ошпаренная, выскочила из комнаты, даже не закрыв за собой двери.
Об этом разговоре никто из жильцов комнаты и из подруг Ларисы не узнал. Однако все вскоре решили: между Ларисой и Алексеем пробежала черная кошка. Лариса старалась не замечать Алексея. Он отвечал ей тем же. Так проходили месяцы. Так прошел год, но никто: ни Лариса, ни Алексей - не попросил первым прощения. Не раз Алексей ловил на себе ее беглый, пугливый взгляд. Ловил и делал вид, что ему все равно: существует она на белом свете или не существует, хотя в глубине души в нем что-то вспыхивало, переворачивалось и опускалось. Любил, но не показывал вида.
А раз между ними случилось такое, что одних оно насмешило, а других заставило недоуменно пожимать плечами и удивляться. Это было уже на третьем курсе, зимой. После лекции по международному праву комсорг группы на несколько минут задержал Ларису, чтобы составить программу для курсового вечера. Лариса пробыла недолго, не больше десяти минут, но когда пошла одеваться, у гардероба, оказалось столько народу, что она поняла: в очереди ей придется проторчать не меньше получаса. А через пятнадцать минут у нее репетиция. Лариса подбегала то к одному, то к другому студенту из своей группы, совала номерок, просила, но никто не брал, так как у каждого их было уже по нескольку штук.
- Мишенька, ну, умоляю тебя, возьми мне пальто, мне очень некогда, просила она Зайцева Михаила, который в очереди стоял перед Алексеем. Зайцев молча и невозмутимо покачал головой и вытянул указательный палец, на котором была нанизана целая связка алюминиевых номерков.
Алексей стоял рядом и все это видел. Его очередь уже подходила. Ему стало жалко Ларису. Не раздумывая, он протянул руку и свободно снял с ее пальчика треугольный номерок.
Лариса порывисто повернулась. Ее брови выгнулись дугой, а губы зло сомкнулись.
- Я возьму тебе пальто. - В голосе Алексея Ларисе почудилась насмешка.
- Отдай сейчас же! - тихо, но повелительно проговорила она.
- Я возьму тебе пальто, ведь ты же торопишься, - повторил Алексей.
- Отдай номерок! - громко крикнула Лариса и топнула ногой.
Кто-то захохотал.
- Что ты кричишь? Ведь ты же сама просила Зайцева, - пытался уговорить ее Алексей, но она ничего не хотела слышать.
Топая ногой, Лариса выходила из себя и требовала немедленно отдать ей номерок. Но Алексей не отдавал. Перед ним оставалось всего лишь два человека.
Проталкиваясь через толпу, Лариса направилась к выходу.
Алексей видел, как она резко хлопнула дверью и выбежала на улицу. Он испугался и выбежал за ней.
День был морозный. Поеживаясь от холода, спешили прохожие. Заиндевевшие провода были толстые и иссиня-белые. В воздухе лениво кружились одинокие, редкие снежинки. Прохожие останавливались и недоумевали: Лариса была в платьице с короткими рукавами.
Догнал ее Алексей уже за поворотом у троллейбусной остановки. Она всхлипывала и твердила одно и то же: "Отдай номерок". Алексей отдал и стал умолять, чтобы она быстрей шла в помещение. Как избалованную капризную девочку, сбежавшую из дома, привел он ее за руку на факультет. Девушки сразу же оттеснили Алексея и стеной окружили плачущую подругу.
Не одеваясь, Алексей поднялся на четвертый этаж и простоял там с полчаса у стенгазеты "Комсомолия", выкурив за это время несколько папирос. Напрасно кто-нибудь мог подумать, что он жадно впился в газету. Уставившись в карикатуры, он думал о Ларисе и о злосчастном номерке. А когда вернулся на свой факультет, никого из студентов-сокурсников уже не встретил. У гардероба не было ни одного человека.
После этой сцены прошло полтора года, но Лариса и Алексей по-прежнему не обмолвились ни словом. Встречаясь, они делали вид, что не замечают друг друга.
"Три года, три длинных года проплыли, как в тумане. А что, если подойти первым и сказать ей все, попросить прощения, отдать ей все стихи, написанные для нее?.. - думал Алексей, стоя у распахнутого окна. Тополя студенческого дворика уже покрылись клейкой пахучей листвой. - Нет, дальше так нельзя. Два оставшиеся года могут пролететь так же по-дурацки, и мы разъедемся, даже не попрощавшись. Тут что-то нужно другое. Здесь нужна... революционная тактика Дантона: "Смелость! Смелость! И еще раз смелость!.."
Алексей решил подойти к Ларисе и все ей рассказать.
4
Шла последняя минута ожидания свердловского поезда.
- Идет! Идет! - закричал Ленчик, завидев вдали дым от паровоза. - Вы стойте здесь, Елена Прохоровна, а я побегу к вагону.
Наташа стояла в тамбуре и махала рукой. Завидев ее, Ленчик чуть было не сшиб с ног старушку на перроне.
Потрясая над головой огромным букетом цветов, он, оттолкнув носильщика, первым ворвался в тамбур. Цветы из его рук перешли в руки Наташи. Ленчик подхватил ее чемодан.
- Стоп! - крикнул Илья Филиппович и так крепко сжал руку Ленчика, что тот отпустил чемодан. Наташа в это время была уже на перроне в объятиях Елены Прохоровны.
- Извините, я, очевидно, перепутал чемоданы, - оправдывался Ленчик, стараясь высвободиться из цепких рук старика.
- Перепутал? Знаем мы, как вы путаете нашего брата - бушевал Илья Филиппович, не выпуская Ленчика. В тамбуре образовалась пробка.
- Проходите быстрей! Чего там остановились! - кричали сзади.
- Стойте, граждане, нужно разобраться. Не напирайте.
- Илья Филиппович, это мой товарищ, - кричала Наташа с перрона, расталкивая образовавшуюся толпу зевак. - Товарищ сержант, получилось недоразумение, это мой друг, он меня встречает, - пыталась она объяснить подоспевшему на шум милиционеру.
Поняв, что произошло недоразумение, сержант зашагал вдоль поезда к конечному вагону, который обычно бывает общим и везет самых неспокойных пассажиров.
Илья Филиппович и Ленчик, изредка косясь друг на друга шли впереди. Елена Прохоровна и Наташа несколько отстали.
- Где думает остановиться твой хозяин? - спросила Елена Прохоровна.
- Как где? Разве у нас ему будет плохо?
- Пожалуйста, но в таком случае ему не мешало бы вначале пройти на вокзале санитарную обработку. Все-таки как-никак чужой человек, да еще с дороги...
Наташа густо залилась краской.
- Мама. Это лучший рабочий нашего завода. Он приехал получать орден Ленина.
- Он? Орден Ленина? Вот бы не подумала.
...А на второй день у Луговых была вечеринка. Пришли старые школьные друзья Наташи: Лена Сивцова с мужем, Виктор Ленчик, Марина Удовкина и Тоня Румянцева.
Лена Сивцова, когда-то без ума влюбленная в Николая Захарова, была замужем за морским офицером, с которого целый вечер не спускала глаз. Вся она светилась и искрилась той большой радостью любви, которую невозможно скрыть. Да она и не хотела скрывать ее. Ее муж, высокий и смуглый моряк, только неделю назад возвратился из дальнего плавания и получил двухмесячный отпуск. Половину отпуска они решили провести в Москве, у родных мужа. В дальнем плавании морской офицер был первый раз и после трехмесячной разлуки с молодой любимой женой не верил, что наконец-то они вместе.
Пили за возвращение Наташи, за ее аспирантуру, за дружбу, за Елену Прохоровну... И только Лена Сивцова и ее счастливый муж, чокаясь хрустальными рюмками, смотрели друг другу в глаза и неизменно пили за одно и то же: "За нашу любовь!" Этот тост, подсказанный сердцем, произносился ими беззвучно, одними взглядами.
Ленчика Наташа не видела три года. Он казался ей постаревшим и подурневшим. Что-то новое появилось в его движениях, в голосе, в манерах. Раньше он никогда не поднимал так плечи, не горбился, потирая, словно с мороза, руки. Со стороны висков на его черные, с вороным отливом волосы, языками наступали залысины. Не было уже того высокого, смазанного бриолином, кока, который он холил в студенческую пору. На худых и бледных щеках Ленчика глубоко прорезались две симметричные складки. В глазах, беспокойно бегающих и в чем-то виноватых, уже не светился тот горделивый, дерзкий огонек, в котором раньше можно было прочитать вызов целому миру. Весь он как-то обмяк и смирился. Пальцы его рук мелко-мелко дрожали - первый признак пьющего человека. О себе, когда его спросила Наташа, он ответил неохотно:
- В одной шарашкиной артели на полставки юрисконсультом. А вообще готовлюсь к аспирантуре. Почва уже прозондирована, в сентябре подаю документы.
Больше Наташа ни о чем не стала его спрашивать. Она знала, что Ленчик никогда не любил юриспруденцию. "Шарашкина артель" тем более не могла пробудить в нем любви к профессии, в которой он и раньше не находил и грана поэзии.
За вечер Ленчик несколько раз садился за рояль, но играл плохо.
- Виктор, что с тобой? Ведь раньше ты был чуть ли не виртуозом? удивлялась Наташа.
Ленчик бросал игру и подходил к столу. Наливал фужер вина и залпом выпивал до дна.
Если б не Марина Удовкина, то вечер прошел бы скучно. За последние четыре года, кочуя с геологическими экспедициями начальником отряда, она научилась поднимать дух у рабочих даже тогда, когда заедали комары, засасывали болота, заливали дожди. И даже тогда, когда кончались продукты. Чего только не показала она гостям за вечер! Исполняла национальный танец хантымансийцев, пела их песни, неожиданно убегала на кухню и через минуту возвращалась наряженная уже под узбечку и, размахивая бубном (им служил круг с натянутой канвой для вышивания), пускалась в новый пляс. Лена Сивцова даже раза два ущипнула своего мужа, который не отрывал глаз от Марины.
Веселье Марины передалось всем. Пошли в ход шуточные студенческие песни, не забыли и об Адаме, который был первым студентом в институте, созданном богом. Один Илья Филиппович никак не мог влиться в эту волну студенческого веселья: и возраст не тот, и песни чудные, незнакомые, неуральские... Поглаживая бороду, он сидел и чинно слушал. Время от времени он посматривал на графинчик с водочкой. Один такой взгляд был перехвачен Наташей.
Только теперь она по-настоящему вспомнила о нем. Вспомнила и устыдилась. Взмахом руки оборвав песню, она подошла к столу, отодвинула от Ильи Филипповича рюмочку, которая в его руках казалась наперстком, и, пододвинув граненый стакан, налила водки почти до краев.
В глазах Ильи Филипповича блеснули огоньки одобрения. Он начал отказываться, но Наташа понимала, что это для виду.
- Друзья! А сейчас я предлагаю самый главный, самый центральный тост нашего сегодняшнего вечера. Выпьем за здоровье нашего нового друга, за Илью Филипповича, который удостоен высшей правительственной награды - ордена Ленина! Пятьдесят лет Илья Филиппович варит сталь на уральских заводах, за это время он обучил более ста мастеров!
Договорить Наташе не дали. Ее слова потонули в возгласах приветствий и поздравлений.
Илью Филипповича это растрогало. Подняв стакан водки, он встал, чокнулся со всеми и разгладил усы.
- Спасибо, детки, спасибо. Желаю и вам также успехов в вашей науке, в работе и... в сердечных делах. - Илья Филиппович двумя глотками опрокинул стакан.
Потом отодвинули к окну стол и начали танцевать. Ленчик пригласил Наташу. За последние три года это был их первый танец. Лена танцевала только с мужем. Марина подхватила Елену Прохоровну. Тоня Румянцева играла на рояле.
Илья Филиппович вышел на балкон и, затушив толстую папироску, тайком завернул самосад, по которому за вечер истосковался. Ночная Москва светилась отблеском пожара, и совсем близко среди множества огней высоко в небе отчетливо выделялись рубиновые звезды кремлевских башен.
Во время танца Наташа попросила Ленчика, чтоб завтра он обязательно зашел к ней. Зачем, не сказала. Боялась, что самолюбивый Ленчик не согласится выполнить ее поручение.
После чая, за которым по адресу кулинарных способностей Елены Прохоровны было высказано много похвал, гости разошлись. На прощанье Наташа расцеловалась с подругами, просила их чаще заглядывать и в самых дверях шепнула Лене, чтоб та обязательно зашла завтра: есть особый секрет.
Всю дорогу домой и дома, лежа в постели, Ленчик пытался разгадать тайну Наташиного приглашения. Неужели он нужен затем, чтоб опять выслушать ее исповедь, как она страдает о милиционере? А может быть, еще хуже - быть в роли связного? Значит, еще одно унижение. От этой мысли Ленчик заскрежетал зубами... А если так - он не простит. На память пришли все обиды. Теперь он даже не знал, любит он Наташу или ненавидит. Ясно понимал только одно, что за все унижения, которые пришлось ему вынести, он должен быть удовлетворен. Он теперь знал, каким должно быть это удовлетворение.
1 2 3 4 5 6 7 8