Штрик-Штрикфельдт Вильфрид Карлович http://www.libok.net/writer/5167/shtrik-shtrikfeldt_vilfrid_karlovich 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Погруженный в свои мысли, отрешенный от действительности, майор ничего не замечал.
Однажды, в начале слякотного перехода от осени к зиме, майору на службу позвонил сосед и попросил срочно приехать домой. Майор приехал, но жену уже забрали в госпиталь, из которого проводил в последний путь и уложил рядом с сыном. Молча похоронил жену. Отчужденно присутствовал на поминках. Коротко поблагодарил пришедших за участие, механически выпил стакан водки и сел, не произнеся больше ни слова.
После всего он не запил, как предпологали некоторые, видя бледное лицо, с шелушащейся, сухой, нездоровой, покрытой раздражением от ежедневного бритья кожей. Майор ежедневно приходил в свой кабинет и сидел, уставившись в одну точку пространства страшным, пустым, ничего не выражающим взглядом. Все, кто знал его и видел как он страдает, стремились чем-то помочь, проявить участие и заботу, отвлечь. Делали это - кто и как мог и умел, в силу наличия чувства такта и душевной глубины сопереживания. Но майор замкнулся в себе и невозможно оказлось вновь разбудить эту заледенелую, закапсулировавшуюся в роговую оболочку горя человеческую душу.
Его звали выпить - он вежливо отказывался. Парторг предлогал поехать в Афганистан - мстить. Майор посмотрел тому в глаза долгим, немигающим взглядом, и собеседник предпочел убраться не дожидаясь продолжения.
Прошла зима, наступила весна. Люди постепенно привыкли к новому облику майора, постепенно забылись похороны сына, приезд десантников, смерть жены. Всё случившееся утратило остроту, у людей появились новые проблемы, дела, надежды.
Весенним воскресным днем, когда многие наконец решились открыть рамы, вымыть окна, вытрусить после зимнего затворья подушки и проветрить одеяла , в квартире майора громыхнул взрыв. В комнате погибшего сына, предварительно загородив окно платяным шкафом, остерегаясь чтобы вылетевшие осколки стекла никого не дай Бог не поранили, майор лежа на кровати, приложил к налитой неубывающей болью голове гранату и выдернул чеку.
Комиссия долго не могла установить, как граната такого типа оказалась в гарнизоне и где смог ее раздобыть майор. Подобные гранаты стояли на вооружении десантников, воевавших в Афганистане, но никак не летчиков стратегической авиации. Даже в БАО и батальоне охраны такого оружия не водилось.
Тайна оказалась разгадана случайно. По решению комиссии, расследующей это происшествие, вскрыли на вский случай могилу сына и последний раз открыли гроб, потревожив сон павшего бойца. В обгорелых, тронутых тлением остатках полевой камуфлированой формы, среди обрывков снаряжения и планшета, нашли запал к подобной гранате, две нерастрелянные обоймы к пистолету и письмо, заклееное, но не отправленное при жизни. Видно отец нашел его первым, разорвал конверт, прочитал содержимое, но положил обратно не решаясь доверить прочитанное людям.
Содержание письма осталось тайной для всех кроме отца, сына и неведомого особиста. Возможно там были строки о любви, может о войне...
Далекая, чужая война вошла в наш гарнизон, в повседневность, словно внезапно обнаруженная злая болезнь в жизнь полного сил и надежд тела. Но видимо такова уж человеческая натура, специфическая, выроботанная веками истории порода - ко всему притерпеваемся, притираемся. Со всем, и хорошим и плохим быстро свыкаемся и принимаем, как это ни горько - словно должное. Болезнь так все болеют. Воруют - так всегда воровали. Воюют - так всегда с кем-то воевали. Погиб хороший человек - вечная ему память. Земля пусть будет пухом. Все раньше или позже умрем. Помянули. Забыли.
На поминках по майору, неофициально проведенных нами в том самом ангаре, присутсвовал и полковник Чудаев. Он молча сидел в конце стола, опустив глаза и, думая о чем-то своем, молча пил, не принимая участие в обычном в таких печальных случаях поминальном разговоре-воспоминании. Поступок майора он явно не одобрил, не понял и не принял. Но выводы, как оказалось, из всей этой грустной истории сделал.
Глава 10. Стальной нерест.
В один из последовавших за смертью майора дней, после окончания учебных занятий, бортинженеру, штурману и бомбандиру флагманской машины приказали зайти к командиру полка. Полковник, встретил, после доклада, предложил сесть, что уже само по себе указывало на долгий и серьезный разговор. Без вступления и подготовки, командир поделился идей использования тяжелых бомбандировщиков для подавления хорошо укрепленных, великолепно замаскированных среди складок горной местности, баз и тренировочных лагерей душманов.
Сам горец, полковник прекрасно понимал, насколько трудно подойти незамеченными даже отлично тренированным войскам, к скрытой в горах, под каменными многометровыми сводами пещер, закамуфлированой зеленью растений, вражеской базе. Змеиное гнездо тщательно охраняется дозорами, ограждено от незванных гостей настороженными растяжками мин, колючей проволокой, пулеметными гнездами и снайперами, прикрыто от вертолетов и штурмовиков многослойным огнем крупнокалиберных пулеметов и зенитных комплексов "Стингер".
Полковник, военный, профессионал, возможно и жалел слабо подготовленных к действиям в горах молодых солдат. Однако чувства свои не выражал, в разговоре делал упор на эффективности использования больших групп бомбандировщиков, на комбинированном применения тяжелых бомб разных калибров и различного боевого действия - бетоннобойных, фугасных, зажигательных, осколочных плюс боеприпасов объемного взрыва. Добиться наибольшего боевого успеха предполагалось используя все это добро в определенной последовательности, в ходе ночного, неожиданного удара, когда большинство душманов спокойно спит по норам.
Первая волна самолетов должна разбить пещеры, горные укрепленные пункты сверхтяжелыми, бетонобойными бомбами и фугасами. Такого добра полно оставалось на складах еще с прошлой войны и жалеть его не стоило. Наоборот, использование старья давало, по словам полковника существенную экономию средств, затрачиваемых сейчас на хранение и утилизацию устаревшего, но очень взрывоопасного хлама.
Вторая волна, - должна была обрушить на головы уцелевших град шариковых, кассетных и осколочных бомб. Третья - залить ущелья и разрушенные пещеры зажигательной смесью.
Завершалось все применением боеприпасов объемного взрыва, выжигающих воздух и добивающих в труху то, что еще не было взорвано и сожжено.
Такова оказалась, в общих чертах, идея каковую присутствующим узким специалистам, предстояло, не разглашая до времени, довести до кондиции, оснастить необходимыми рассчетами и числовыми выкладками. Командир в заключении приказал изобразить на картах и диаграмах полетное время, расход материалов и ресурсов, просчитать все возможные плюсы и минусы операции, обосновать ответы на предполагаемые вопросы вышестоящего начальства.
Задачу командир предложил интересную. С "духами" теперь у нас появились личные, особые счеты. Работа пошла споро. Вскоре во главе с полковником убыли с докладом сначала в штаб воздушной арми, а получив там добро - в Москву. Командиру предстояло докладывать аж в самом ЦК.
Московские старцы благосклонно выслушали доклад. Они вполне осознали первыми в какое болото залезли сами и затащили страну, а потому вовсю искали быстрейшие пути окончания Афганской авантюры.
Старцы однако оказались на удивление удалые. Практически все помнили Парад Победы, многие видели своими глазами победный поход Советской Армии на Запад. Естественно, единственный возможный и приемлемый ими вариант окончания войны состоял в скорейшей победе над душманами. Для достижения такого результата годились любые возможные средства. Весьма заманчиво показалось и предложение полковника использовать старые запасы бомб, которые так или иначе приходилось ликвидировать. Признали рациональным применить тяжелые бомбардировщики, не входящие в зону действия ПВО душманов, то есть гарантированные от потерь.
Стратегические бомбардировщики, рассуждали старцы, летают черт знает куда, и, честно говоря, черт знает зачем. Каждую ночь взлетают с атомными бомбами. Сжирают без толку, только ради престижа державы, массу топлива, материалов и просто денег. Хотя со времен Никиты Хрущева есть в стране на этот случай, "тьфу, тьфу, тьфу не дай бог", ракеты, а не древние, сравнительно тихоходные, турбовинтовые аэропланы-бомбовозы, слабо защищенные и вызывающие, по данным разведки, у летчиков американских "Фантомов" примерно такие же охотничьи чувства как ТБ-3 вызывали у летчиков немецких Мессершмитов.
Старики из ЦК несмотря на древность, а скорее благодаря ей, четко понимали опасность большой войны прежде всего для них самих и их семейств. Следовательно, само ЦК служило на деле большим гарантом мира, чем все аэропланы с ракетами вместе взятые. С другой стороны, партийные начальники явно не понимали, какого дьявола все в мире так возбуждены ограниченной войной у черта на куличках. Ведь лезли же американцы во Вьетнам, Камбоджу, Лаос, Гренаду и десятки других мест. Вперся маленький, кусачий Израиль - в Ливан. В конце-то концов, мы сами вступали с дружеской помощью в Венгрию и Чехословакию, а кубинцы - в Анголу. Все и всем как-то сходило с рук.
А тут такой шум из-за семейного, можно сказать дела! Ну упросили, уговорили, чуть не на коленях, умолили ЦК афганские товарищи о помощи. Помогли, не отказали, друзьям из отсталой мусульманской страны. Стоит ли из-за пустяков биться в истерике? Да и можно ли принимать всерьез вопли о том, что через Афган желает СССР выйти к теплым волнам Индийского океана? Ведь это бред! Выйти-то можно, господа, но зачем? Чтобы полюбоваться на ваши, авианосцы? Да если очень приспичило - пошли бы проторенной дорогой через Иран. Много короче, спокойнее, надежные старинные друзья в племенах, долгосрочные поставки оружия и техники. Вот и нефть заодно к рукам прибрали.
Но зачем СССР иранская нефть, пока свою только успеваем открывать да качать? Кому как ни вам, за зеленные доллары продаем, с того и живем неплохо. Тут дело скользкое, только успеешь положить глаз на иранскую нефть - все клиенты разбегутся в панике, попрятав тугие кошельки. Где таких снова найдешь, уговоришь торговать? Торговое дело не простое. Валюта-же нужна Партии, ну и зарубежным друзьям .... на движение за Мир... Да на то, да на се, на третье да десятое.... Есть куда потратить...
Война, в свою очередь, напрягала экономику, истончала веру в непобедимость Армии, в непререкаемую верность основополагающей, всепобеждающей Идеи. Такая непобедоносная, занудная война невыгодна и опасна для Державы. Конечно, прямо об этом не говорилось ни на каком уровне. Но советские человеки, давно уже научились понимать что к чему, вылавливая между строк крупицы истины из потоков серых газетных строчек.
Главного не суждено оказалось понять ни старцам, ни их оппонентам с другого конца света, да и мало кто понимал тогда, что балуясь, по дурочке, вскрыли в Афгане раковую флегмону. Дружно ткнули палками в гнездо гадюк да еще подпитали его молодняк со всех сторон, кто чем богат да горазд.
Не разумом, но шестым чувством чувствовало ЦК, необходимость заканчивать этот бардак побыстрее, любыми средствами. Если полковник, этот свой, прирученный и цивилизованный горец, мусульманин, знает как можно достичь победы, ну что-же тем лучше, пусть попробует.
Чем выше по чиновно-партийной лестнице продвигалась идея, обрастая плотью согласительных резолюций, тем реже приглашали докладывать "на ковер" всех причастных к её разработке. Все чаще присутствовал на совещениях и отвечал на вопросы начальства лично полковник. Всё было вполне справедливо и логично идея принадлежала командиру. Вскоре в столице мы стали лишними, особо о том не грустили и очень даже неплохо проведя время, отбыли обратно в часть.
Полковник вернулся в гарнизон с высочайшим одобрением операции. На аэродроме закипела работа. Тягачи забирали одни и подвозили другие боеприпасы. Экипажи заново изучали по ветхим наставлениям приемы боевой работы с допотопными образцами бомб. Техники проводили модификацию бомболюков и прицелов. Воздушные стрелки заново пристреливали пушечные турели, так как существовала, просчитанная аналитиками, некая минимальная теоретическая опасность противодействия со стороны пакистанцев, имевших в то время на вооружении пусть не самые современные, но вполне дееспособные американские истребители.
В первый боевой вылет экипаж полковника вел за собой клин самолетов дивизии. Словно идущие на нерест лососи, забитые под завязку чудовищной стальной икрой бомб и желеобразной молокой напалма, стремились в ночном воздухе серебряные тела воздушных кораблей, подминая темносерые поля туч и белоснежные пуховики облаков.
Для нас не существовало границ. Реки и горные хребты не служили более преградой. Скалы протягивали клыкастые челюсти сквозь марево в бессильной попытке добраться, вцепится, пропороть замасленные брюшка ночных рыб, выпотрошить, выгрызть из тесных отсеков мягкую, сладкую кровавую человеческую начинку. Раскидать ее, измятую и исковерканную, по разноцветным древним склонам горных ущелий, по белоснежным простыням ледников, по мягким зеленым шкурам альпийских лугов. Но не могли горы остановить несущиеся с огромной скоростью стаи рукотворных рыбин, как не могут речные пороги остановить идущие на нерест стада живых лососей.
Слева и справа, позади головной машины монотонно перемигивались невыключенными бортовыми огнями самолеты. Впервые за прошедшие после Вьетнама годы совершали дальние бомбандировщики массовый рейд согласно возрожденной советским полковником идее итальянского генерала Дуэ. На Вьетнам летали американцы, на Афган неслись русские.
Страна под самолетами, только-только выползающая из средневековья, даже не подозревала о существовании стальных птиц. Помолившись Аллаху, она спала и не слышала грозного рокота турбин, свиста распоротых консолями крыльев небес, не видела запутавшихся в изгибах элеронов комков туч, не замечала лоскутов облаков на гордо взметенных килях самолетов. И не нашлось у нас врагов в темном небе. Подойдя к цели, экипажи спокойно занялись делом которому учились всю сознательную жизнь.
Самолеты вышли в заданную, определенную разведкой и утвержденную штабами точку пространства и времени. Прильнули к обрезиненым окулярам радиолокационных и визуальных прицелов бомбардиры - операторы оружия. Замерли всматриваясь в пустое небо вокруг туррелей стрелки-радисты; слились с шлемофонами, дабы не пропустить команды ведущего, пилоты; бортинженеры откинулись на спинки сидушек не отрывая глаз от приборных панелей, следя за показателями датчиков бортовых систем...
Удерживаемая на курсе руками летчиков дрогнула и подвсплыла в небе, опорожнясь от бомбовой начинки, дюралевая рыбина нашего самолета, исторгая в темную вагину чужой ночи стальные крутящиеся капли разрушительного семени. Освобождалась от страшного бремени.
С воем и стоном ветра в конструкциях опростанных, распахнутых настежь над Гиндикушем гигантских бомбовых люков машины закончили дело и засеяв смертью землю, облегченные и умиротворенные, уходили, опуская напоследок к временной ночной наложнице, серябряные плавники крыльев.
Людям в самолетах казалось, что многотонные цилиндры бомб, зависая на мгновение, просто исчезали внизу без видимого эффекта, испарялись не касаясь земли, среди макетных выступов гор и змеиных провалов ущелий.
Отсоединив ремень, пуповиной соединяющий меня с парашютом и самолетом, я протиснулся к метеорологичекому плексиглазовому бластеру, покинув на время отведенную штатным расписанием выгородку за спиной пилотов.
Самолет, описывая красивую, правильную дугу, накренясь уходил с боевого курса, освобождая место ведомым. Внизу в медленных кругах разноцветного огня, беззвучно лопались горы, раскалялись докрасна ущелья. Долины вбирали в себя потоки плавящихся ледников, обломки и обрывки палаток, обоженные, с облезшей кожей и полопавшимися глазами тела людей, туши животных. Белоснежные ранее ледяные покровы земли, изодранные, запятнанные вонючей гарью, таяли не способные загасить пожар химического всепожирающего огня.
Стреляли, распадаясь огненными веерами, мириадами разноцветных огней, деревья. Лопались, распускаясь феерверком, раскаленные, превращающиеся в прах валуны и склады боеприпасов. Красивое оказалось зрелище.
Огонь стал малой частью пожара разгоревшегося, ворвавшегося в конце концов в наш дом и сжегшего дотла привычную и понятную жизнь. Да, мы мстили! Мы мстили за тебя и сына твоего, майор! Ты остался чистым! Ты не захотел и не стал мстить. Не смог. Мы стали твоими душеприказчиками и взяли этот груз на себя. И сделали это. Хотел ты, майор, сего или не хотел. Не спросив твоего разрешения и не получив на месть благословения, соединили в карающих руках весы судей и топор палача.
Глава 11. Отец.
Отец в распахнутом на седой волосатой груди парадном аэрофлотовском кителе сидел за кухонным столом, молча пил чай, согревая озябшие ладони боками большой фаянсовой чашки. Любимой чашки, подаренной матерью. За окнами серой с желтыми балконами панельной девятиэтажки крутились мутные струи дождя, гоня по блестящим асфальтовым тротуарам опавшие желтые листья, закрашивая в серый цвет яично-желтый радостный песок в песочницах детской площадки, лакируя разноцветные поверхности детских грибков, качелей, скамеечек возле парадного. Скамеечки обезлюдели, дождь загнал под крыши старушек-пенсионерок, постоянных их обитательниц, вечных собирательниц слухов.
Непривычно пуста казалась кухня без хлопотуньи матери, которую, необычно спокойную и тихую, проводили в последний путь, отпели, оплакали, помянули с друзьями, родственниками, знакомыми, сослуживцами. Приняли последние соболезнования и остались одни. Говорить было вообщем-то не о чем и незачем. Хорошее уже вспомянуто и осталось навечно в памяти. Все остальное, переоцененно и вышвырнуто как паршивый хлам, завалявшийся совершенно случайно на антрессолях жизни, среди действительно ценного и нужного.
Допив чай, всполоснув и поставив на место чашку, отец вышел ненадолго, а вернувшись поставил на стол старую картонную коробку. Снова привычно сел на свой стул, как садился всегда, с того момента когда получил после увольнения в запас эту изолированную трехкомнатную квартиру. Далась квартира не просто, с нервотрепкой. Но пробил, выхлопотал выслуженное ветеран, полковник, боевой летчик морской и дальней авиации, а ныне работник аэропорта. Самому отцу бюрократическая квартирная волокита быстро опротивела, стала в тягость. Не бросил тогда всё на пол-пути только ради жены.
Теперь отец сидел, положив на стол всё еще крепкие, сжатые в кулаки руки, прикрыв тяжелыми, набухшими веками, заплаканные, в красных прожилках глаза. В доме стояла необычная тишина, слышалось легкое журчание воды в трубах, постукивание часов в бывшей маминой комнате, шелест листвы и царапанье по стеклам балконных лоджий ветвей разросшейся под окнами черешни.
- Мама, - Начал отец. - Наша мама...
Закашлялся. Потянулся к папиросам, закурил, затянулся и положил папиросу в медную туфельку пепельницу. - ... просила обязательно сообщить тебе некоторые факты и события.
Что-то мешало отцу говорить, сдерживало, словно не был уверен в правильности принятого решения и каждое новое, сказанное через силу, слово отдаляло возможность остановиться, вернутся назад, к состоянию, существовавшему до начала тяжелого, трудного монолога.
Приняв, наконец окончательное, бесповоротное решение, отец продолжил, - Я против того, чтобы посвящать тебя в эту историю. По разным причинам. Считаю, что мертвый, лишний груз ушедшего времени может помешать жить, помешать воинской карьере, возможно сделает твою жизнь сложнее в личном плане, изменит отношение ко мне. Но обязан выполнить волю матери. Здесь, - он пододвинул по столу коробку, - найдешь докумены, подтверждающие то, что расскажу сейчас. А пока слушай и, пожалуйста не перебивай. Мне тяжело ворошить прошлое.
- Я женился когда мама уже была беременна. Ты появился на свет как раз вовремя, успел принять мою фамилию и отчество. Я желал этого, хотел стать твоим настоящим отцом и думаю это удалось. Ты даже пошел в авиацию, сменил меня. Значит мое дело стало делом твоей жизни, заинтересовало и захватило. Рад, ты вырос хорошим сыном, а я всегда гордился тобой, твоими успехами, характером. То есть, ты взял от меня именно то, что я сам мечтал передать детям и дальше внукам. Никогда и никто, мне кажется, не смог даже представить, что я отчим, а не родной отец.
- Я знал твоего настоящего отца. Он был красавец, душа общества, отважный и очень образованный морской офицер. В нашем заполярном гарнизоне он и мама считались самой красивой парой.
- Мама запала мне в душу в первый момент как увидел ее. Боже мой, даже в мыслях не мечтал стать рядом с ней и, поверь, не желал смерти ее мужу. Он слыл лихим и удачливым командиром торпедного катера. Сам можешь представить, что значило воевать катерником на Северном флоте, в полярных морях, где эсминцы валяло и ломало волнами словно газетные кораблики. В те времена и стальные борта не защищали от пуль, снарядов и торпед. Торпедные катера создавались дешевым оружием прибрежной войны в своих водах, упор делался на скорость и маневр. Их создавали в основном для Черного моря, Балтики. Какое на них бронирование... дюраль да фанера. Катерники делали свое дело, а сверх того - несли на плечах сотни других дел и десятки непредусмотренных до войны обязанностей. Конечно, экипажи катеров не обходило начальство наградами и чинами, но не миновала и война своей косой.
- Твоему отцу везло, он выходил из всех переделок без потерь, но с победами. ... У него был веселый характер, ... легко сходился с людьми, ... жил открыто и честно.... Хорошо знал свое дело. ... Сослуживцы рассказывали, уже потом... как он всегда внимательно анализировал успехи, серьезно разбирал до мельчайших подробностей походы. ... Моделировал поведение корабля и экипажа в различных фазах боя, при различном сочетании погодных условий. Советовался с экипажем. Тренировал его творчески, без ненужной муштры. .... С ним было легко служить и моряки любили его. - Вспоминал, словно перебирал узелки памяти отец.
- Моряки любили его... - Повторил отец, затянулся папиросой. - Любили и уважали. ... Понимали с полуслова, вот почему им всегда чертовски везло. ... Но везение на войне вещь временная. Другое дело, что время везения у одного сутки, у другого месяцы, у третьего годы. И если война закончилась раньше, чем везение то выигрышем стала жизнь, а если нет то...
- Им везло долго. Твой отец стал командиром звена, получил по лендлизу новые, мощные американские катера. Красивые как картинки кораблики оказались крупнее старых, отечественной постройки, более комфортабельные, довольно скоростные, лучше вооруженные. На них стояло отличное навигационное оборудование и, самое главное, радары, позволяющие находить вражеские суда не только визуально, или по наводке авиационных разведчиков, то есть нас, а самостоятельно, в дождь, снегопад, туман, что ранее считалось невозможным. Техника позволила драться пользуясь не только интуицией, но и достижениями науки. Одно только не нравилось в новых катерах - оказались они боле тяжелыми, не такими верткими и скоростными как отечественные, собранные на Балтийском заводе.
- Однажды, светлой полярной ночью, находящиеся в свободном поиске катера засекли радарами надводную цель, оказавшуюся всплывшей аварийной немецкой подводной лодкой. Удачно атаковали и двумя торпедами пустили на дно. Дождались когда над поверхностью вздулся и лопнул последний воздушный пузырь, выкинувший наверх тряпки, капковые матрасы, пятна масел и топлива, доски настила и нескольких мертвецов в спасательных жилетах. Опорными крюками подтащили немцев к борту, обыскали в поисках документов, уточнили по всплывшему хламу бортовой номер подводной лодки. Затем развернулись и без потерь пошли на базу, предвкушая традиционного зажаренного поросенка - символ победного возвращения.
Видимо немецкие подводники, всплыв на поверхность, успели передать по радио просьбу о воздушном прикрытии. Прикрытие прибыло, но застав на поверхности океана лишь маслянное пятно быстро сообразило, что произошло. Немецкие летчики решили разыскать и потопить дерзких русских. Волнение в тот день выдалось небольшое, волны пологие, катера уходили на полной скорости, оставляя за собой вспененные расходящиееся усы бурунов. То ли по ним, то ли с помощью локаторов но немецкие двухместные двухмоторные Me-110 засекли торпедные катера и навязали им неравный бой.
- Когда мессера вышли в пикирование и открыли огонь из бортовых пушек и пулеметов, то первыми очередями случайно вывели из строя рацию командирского катера. Твой отец, просигналив ратьером, приказал молодым, недавно выпущенным из училища, ведомым уходить на форсированном ходу под прикрытие истребителей барражирующих возле базы, а сам остался прикрывать их отход, надеясь видимо на более опытный экипаж и на удачу. Задержать мессеров ему удалось, а вот время удачи вышло. Ведомые радировали на базу об истребителях. На перехват немцам пошли наши Яки, завязалась карусель в центре которой горел, раскидывая в волны пачки невыстреленных трассеров и бутоны сигнальных ракет, неподвижный тонущий катер.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
Загрузка...