О'Генри - Остатки кодекса чести http://www.libok.net/writer/1502/kniga/50988/ogenri/ostatki_kodeksa_chesti 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


- Я летал тогда командиром "Каталины" - прекрасной американской летающей лодки, хорошо вооруженной, достаточно скоростной, способной даже при волнении садиться на воду и взлетать с волны. Нас часто использовали для поисково-спасательных операций в подобных случаях. Вот почему одним из первых узнал о случившемся как раз я.
- К счастью моторы были прогреты и баки заправленны. Практически сразу по получении приказа мы взлетели с акватории гидропорта и взяли курс на точку последнего боя твоего отца. В воздухе еще рокотал очередями откатывающийся на запад воздушный бой. Сцепившиеся в смертельной схватке более легкие советские и тяжелые немецкие истребители крутили петли и выписывали бочки, пятная небо следами инверсии, копотью и парами неуспевающего сгорать на форсаже топлива. Я подошел на бреющем и сходу повел Каталину на посадку к догорающим на воде обломкам катера, благо волна и направление ветра это позволяли.
- Заметив тяжелую летающую лодку и посчитав ее легкой добычей немецкие летчики, решили рискнуть и развернувшись прорвались сквозь огонь "Яков", пытаясь сходу, с крутого пикирования расстрелять нас во время посадки на воду самого уязвимого для летающей лодки маневра. Пришлось крутым разворотом уходить с набором высоты, форсируя моторы, отбиваясь от мессеров из всех наших бортовых пулеметов, слава Богу их хватало на "Каталине".
- Тут подоспели кразнозвездые ястребки и мессерам стало не до жиру. Полыхнул, выбросил в море пилота и ощепья корпуса один немец, запарил разбитым радиатором второй. Поняв, что добыча оказалась не по зубам, немцы снова дали форсаж и погнали в сторону оккупированного норвежского берега.
- Завершив круг и сбросив обороты моторов, я снова развернулся против ветра и пошел на посадку, рассчитывая подрулить, постепенно гася скорость к месту гибели катера, Не ожидал застать живых в студеной густой воде, но подспудно надеялся на чудо и боялся задеть корпусом лодки тех, кто мог плавать в спасательном жилете или держась за обломки деревянных частей.
- Бортстрелки отстегнулись от своих туррелей с крупноколиберными пулеметами, заменившими стандартные 7.62мм Браунинги, распахнули двери корпуса и высунувшись насколько позволяли обводы лодки приготовились выхватывать из воды пострадавших.
- Сначала ни они, ни мы со вторым пилотом, не видели ничего кроме темной медленно колышущейся океанской волны покрытой пленкой растекшегося несгоревшего горючего, масла, обрывков канатов, расщепленных пулями досок настила, капковых бушлатов и каких-то тряпок, медленно опускающихся в бездну.
- Вдруг стрелок левого борта закричал, протягивая руки к чему то темному, бесформенному еле выступающему над водой. Я подал машину влево и мои ребята разом нагнувшись вытянули из подоспевшей волны два тяжело обмякшие в сильных руках тела в спасательных желетах и комбинизонах катерников, с которых струями стекала вода.
- Лица спасенных оказались обожжены и покрыты вязкой соленой пленкой, замешанной на топливе и моторном масле.Но, главное, оба были живы и ещё дышали. Военфельдшер, дежуривший по гидропорту и в последнюю минуту закинутый к нам в самолет, тут же в кабине стал растирать спасенных спиртом, обкладывать химическими трофейными грелками, укутывать в одеяла, в общем спасать, оказывая первую возможную в полете помощь.
- Больше никого из экипажа катера мы не обнаружили. Не имея права терять время, я развернул машину и дал полный газ. Простучав реданом по пологим волнам взлетел и сразу взял курс на базу. Мы выжимали из моторов все их две с половиной тысячи лошадиных сил стремясь к сухопутному аэродрому где уже ждали врачи из морского госпиталя и санитарная машина.
- Врачи и командир бригады катеров подскочили к борту едва винты моторов "Каталины" закончили последний оборот.
" Живы? " - Был первый вопрос.
" Живы, живы " - Поспешил сообщить фельдшер. - "Но очень сильно переохлаждены и обожжены. Пока - без сознания."
- Забрала их санитарка и умчала по расчищенным среди развалов разбитых фугасами, спаленных зажигалками, кварталов заполярного города. Гарнизонного города моряков и летчиков.
- Заправившись мы перелетели в гидропорт, а затем подвесив бомбы и торпеды ушли в очередной патрульный полет к трассе полярных конвоев. Только через неделю в столовой летного состава друзья поведали мне первую часть истории. Подробности расказал вытащенный врачами с того света юнга.
- Оставшись один на один с думя парами мессеров, твой отец начал крутить хорошо освоенную на маневренных и легких отечественных катерах карусель, меняя скорость и курс, пуская моторы в "раздрай" - один полный вперед, другой полный назад. Старлся равернуть караблик на "пятке", не давая возможности летчикам прицелиться и точно сбросить бомбы. Вооружения хватало "эрликоны" на баке и юте, да два крупнокалиберных пулемета по бортам.
- Так и не дал им прицельно отбомбиться - ушли все бомбы в воду. Одного видимо он не учел, что на новых мессерах стояли теперь крупнокалиберные скорострельные пушки и пулеметы. После бомбешки настала их очередь, а отвернуть от трасс гараздо труднее чем от бомб. Одна за другой очереди впивались в ухоженный как игрушка корпус катера, добирались до людей, рвали в клочья провода рации и радара, разносили блоки моторов, сметали в море расчеты эрликонов.
- Катер становился все менее и менее разворотливым, менее вертким, все чаще вздрагивало его израненное тело от прямых попаданий снарядов и пуль. Одна из очередей прошила бензобак и маленький кораблик вспыхнул, замерев на поверхности воды. Матросы в машинном отделении, радиорубке и оператор радара погибли сразу, не успев выскочить на палубу. Часть экипажа взрывом паров бензина выбросило в море уже мертвыми. Только юнга сигнальщик и твой отец оставались на катере до конца. Им удалось скинуть в море поврежденный осколками спасательный плотик с развороченной взрывом палубы.. Это, в какой-то мере, спасло их, даже в полузатопленном плотике вода оказалась немного теплее чем в океане. Командир понимал, что шансов выжить практически нет, даже летняя океанская вода медленно убьет стылым холодом. Просто сдаться, умереть, он не имел права, ведь рядом с ним находился подчиненный, молодой парень только закончивший Соловецкую школу юнг. Вот ради него и боролся, старался спасти.
- Командир грел, растирал замерзающее мальчишичье тело.... Спас одним словом. ... Ценой жизни. Пуля с мессера нашла твоего отца еще на катере, в начале боя. Ранение показалось ему легким, он терпел, не подавал виду, не отвлекался от управления катером, не перевязал себя, хотя, конечно, имел индивидуальный пакет. В холодной воде кровотечение замедлилось, но сказалась потеря крови и на борту самолета командир потерял сознание. Крепкий молодой организм продолжал бороьбу со смертью. К несчастью, фельдшер допустил роковую ошибку, уделил основное внимание востановлению кровообращения у переохложденных катерников. Рану заметил и обработал слишком поздно.
- Отец умер в госпитале не узнав, что жена беременна. Прийдя на несколько минут в сознание, увидев рядом жену, сказал. - "Благодарю ... ребят... подобрали ... Такое счастье видеть тебя ... рядом" - Это были его последние слова.
- Хоронили его ясным днем в конце короткого полярного лета. В небе над заливом, базой, погостом барражировали дежурные истребители, развешивая в голубом просторе опрокинутого, отраженного аквамариновым куполом океана небе, белые нити следов, отдавая последний салют сухой дробью коротких пулеметных очередей, охраняя последние мгновения катерника на земле, его короткое прощание со всем безмерно дорогим оставляемым навсегда. Печально и пронзительно рвали сердце звуки духового военного оркестра. Не очень складно, но искренне говорили приличествующие случаю слова друзья, командиры, подчиненные. Клялись отомстить, победить врага, добить гада в его же мерзком логове. Обещали вечно помнить.
Коротко треснул залп, второй, третий. Потом была выпита водка, выкурены папиросы, рассказаны пришедшие на память случаи совместной жизни, простые и героические эпизоды, грустное и веселое, пережитое вместе, кажущееся важным, достойным сохранения в памяти. День ушел, словно ушла жизнь. Прошлое постепенно растворялось в настоящем, поглощалось им, составляя с каждой прожитой минутой все меньшую, менее значимую часть, все реже и реже отзывающуюся в сердце болезненной, острой струной воспоминаний.
- Через несколько месяцев, когда летная судьба вновь занесла "Каталину" в заполярный гарнизон, ко мне подошел пожилой военнврач третьего ранга во флотской черной шинели и, представившись, попросил уделить время для частной беседы. Он оказался представителем уникальной для флотского госпиталя профессии - гинеколог и акушер, единственный на весь заполярный гарнизон. По роду деятельности врач наблюдал молодую женщину, которая наотрез отказалась уезжать от могилы мужа и собиралась рожать здесь, за Полярным кругом. Оказывается она всё время помнила последние слова мужа и очень хотела увидеться со спасшим его летчиком, узнать какие-то новые, важные в ее непроходящем горе подробности, которые можно будет рассказать ребенку когда он подростет и спросит об отце..
- Вот тогда я впервые заговорил с женщиной, которую боготворил с первого появления в моей жизни, ту что стала непререкаемым эталоном красоты и нравственности, чистоты и верности и, поверь мне, оставалась такой всю жизнь.
- Мама уже не могла работать в госпитале. Получая по аттестату деньги за погибшего мужа, она, по существовавшему положению, фактически лишилась продуктового пайка. Конечно, моряки-катерники не забывали вдову командира, подбрасывали продукты, но получалось это не всегда регулярно, да и продукты эти, приготовленные коком из столовой плавсостава, предпологались для здоровенных молодых крепких парней, а не для хрупкой женщины, готовящейся стать матерью. Кроме того каждый день ей нужно было принести воду и дрова для растопки печки, расколоть дрова на мелкие чурочки, нащепить лучин для растопки, а еще лучше - достать хорошего кардифа.
- Так уж получалось, но мне чаще других удавалось выкроить время для помощи по хозяйству. Постепенно, жизнь есть жизнь, война есть война, сужался круг тех, кто помнил и любил ее погибшего мужа. Сменилось начальство бригады, погибли или пошли на повышение командиры катеров, а затем вся бригада передислоцировалась в новую базу. Хорошо, что мой полк дальних морских разведчиков на "Каталинах" продолжал летать со старого места базирования, выполняя задания по ледовой разведке, по сопровождению конвоев, по доставке срочных грузов, эвакуации раненых, преследованию надводных и подводных рейдеров противника.
- Приближалось время родов, и я сделал твоей матери предложение. Пришлось долго и настойчиво убеждать, что ребенку нужен отец, а ей самой защитник и кормилец. Предупредил ее возражения и сомнения, сказав, что не претендую на любовь, не прошу о близости, что формальная регистрация брака, просто позволит лучше заботиться о вас обоих, по крайней мере на время войны. Если же после войны пожелает уехать, не захочет оставаться рядом со мной, то она абсолютно вольна в своих поступках и решениях.
- Не сразу, но буквально перед самыми родами мама согласилась, поставив условием, что оставит девичью фамилию. Её она не меняла и в первом браке, очень любя и уважая отца, у которого была единственной, горячо любимой дочкой. Так же, любя и уважая мужа, решила оставить ребенку отчество и фамилию настоящего отца. Я согласился с легким сердцем.
- В то время я стал замкомандира эскадрильи, поэтому когда попросил у комполка отпуск, объявив о женитьбе и рождении ребенка, то не только получил невиданные на войне десять дней отпуска, но и предоставленный в полное распоряжение командирский виллис с шофером.
- Не буду говорить чего стоило мне найти в январе сорок пятого в заполярном городе цветы, но тебя и маму встречал из госпиталя с букетом живых цветов.
- Она вышла очень бледная, сильно похудевшая, закутанная в платок и мужнину канадскую кожанку. Такие куртки выдавали командирам торпедных катеров. Ты, кстати потом бегал в ней в школу до самого ухода в училище. Реглан и сейчас висит в шкафу, сохраненный матерью.... Возьми себе. Наша мама часто куталась в него последнее время.
- Никогда в жизни, ни до ни после не чувствовал я такой растерянности, совершенно не представлял, что нужно делать в подобной ситуации. Нянечка, вынесшая младенца, ничего не знала, не догадывалась о наших взаимоотношениях. Добрая душа не могла понять почему молодой отец, при всем параде и звоне орденов прикативший на виллисе с невиданным доселе букетом, вдруг онемел и стал аки столб, вместо того чтобы броситься обнимать молодую красавицу-жену, принесшую мужу богатыря сына.
- Руководствуясь бабьим, здравым смыслом санитарка разрешила все по-простому, наилучшим , единственно, возможным образом. Она сунула мне в руки сверток с тобой, а отобранный букет вручила молодой матери. Затем со словами " Да поцелуй же ее, после всего что натерпелась из-за тебя, паразит!" - буквально свела наши губы в первом в семейной жизни поцелуе.
- Из глаз матери брызнули сдерживаемые усилием воли слезы. Она рыдала у меня на груди, словно рыдала провожая в последний путь твоего отца, но если тогда она еще сдерживалась - берегла тебя, то сейчас - будто прорвало плотину великой боли. Я подхватил ее и тебя на руки. Она оказалась такой худенькой, легкой, истомленной родами и болью, будто тростиночка. Перенес через борт виллиса и усадил на сидение...
- Привез вас домой, в натопленную заранее комнату с починенной мебелью, стопками выбитого у помпохоза по аттестатам за прошлые и будушие месяцы белья, с пачками концентратов, коробками консервов, кулечками круп, сухого яичного порошка, шоколада из бортовых пайков и сгущенного и порошкового молока, которые понасовали мне летчики полка.
- Увидав все эти богатства военного времени, мама разрыдалась вновь, а я, стоя в полной расстерянности, не знал, что делать. Решил, наконец, уйти и поискать ночлег. Перед тем как попращаться и надеть шинель подошел развернуть пеленки, посмотреть на тебя ... сынок. Уже тогда я понял нелепость слов о недолговечности нашего союза. Вздор, я никуда и никогда вас не собирался отпускать от себя. Поклялся, что раньше или позже, но стану ей настоящим мужем, а тебе заменю отца. Увидав, как я распеленал сына, мама постепенно успокаилась, рыдания затихали, она внимательно посмотрела на нас. Ты оказался хорошим розовым бутусом, совсем довоенного мирного образца. Постепенно рыдания стихли, мама вытерла глаза своим маленьким кружевным платочком и встав с койки подошла к нам.
"Ну, вот пожалуй и все. Распологайтесь, а мне пора", - сказал ей.
Мне было очень неловко, раньше я всегда уходил спать в расположение своей эскадрильи, а теперь идти туда получалось явно не с руки. Ведь мне дали отпуск по рождению сына. Никто не знал, что мама уже носила тебя к моменту гибели отца. Все думали, что это ребенок от меня и даже порицали нас за такую поспешность.
"Ну, куда же ты пойдешь? Посуди сам, что подумают о тебе водитель, подчиненные, командир? Нет, уж, отпусти машину и ... оставайся. Не бросай нас одних, прошу тебя . Ты обещал заботиться о нас - так заботься, если конечно не передумал." - Услышал я тихие слова.
- Не передумал. И никогда не передумаю. Слово офицера.
Я остался навсегда. Однако, проверяла жена мои чувства серьезно. Болезненно воспринимала мельчайшие, пусть незаметные со стороны шероховатости и неточности, несоответствия моего образа её стандартам. Подспудно выискивала фальшь в моем поведении, в отношении к ней и тебе. Но не нашла, поверила... Возможно не полюбила так горячо и беззаветно, первой девичьей любовью, как твоего отца, но сердцем я почувствовал и понял, что стала уважать и жалеть. ... Как обычная жена морского летчика любит, уважает и жалеет своего мужа, живет его устремлениями и чаяниями, радуется успехам экипажа по службе, страдает при неудачах, знает все о подчиненных и начальниках, не спит и волнуется во время полетов. Жена стала моим самым верным, самым надежным другом, самым близким человеком и оставалась им до конца.
- Будучи по натуре очень преданной и честной, после Победы мама старалась найти родителей твоего отца, чтобы показать ребенка, рассказать о гибели их сына, его победах, последнем бое. Она нашла их всех. Близких и дальних родственников. Чего это стоило, каких моральных сил - только Бог знает. Она разыскала их во рвах около Керчи. Вся большая семья, старики, дети, женщины оказались растреляны и завалены мерзлой землей в крымской степи. Там лежали все, за исключением молодых, да и не очень молодых мужчин, призванных или ушедших добровольно на войну. Следы одних из них затерялись в госпиталях, других - в помеченных значками на картах и полевых, торопливых кроках, братских, безымянных могилах. Могилах ухоженных и заброшенных, раскиданных от Сталинграда до Вены и Берлина, от Датских до Курильских островов. Все мужчины твоей семьи честно и храбро воевали, сынок. Так же как и отец. .... И погибли.
- Это была цена Победы, сын. Мы заплатили ее сполна и платим до сих пор. То, что я остался один, а она, молодая еще женщина, ушла от нас - это оттуда, с войны.
- Ты был мал и не помнишь как мы втроем ходили на могилу отца. Потом подоспел перевод в другой гарнизон. В пятьдесят первом, на короткое время, перед новым назначением наша семья вновь вернулась в заполярный город. Помнишь?
Смутное детское воспоминание выхватило из памяти деревянные заборы, следы осколков на кирпичных стенах, засыпанные воронки, трубы и мачты пароходов. Морские шинели знакомых. Здание школы, куда так и не довелось ходить. Маленький холмик над бухтой, к которому мама и отец клали цветы. Вот пожалуй и все.
- Все сказанное, правда, и я не стыжусь ее. Теперь, скажу тебе то, что говорить трудно и больно. ... Я до сих пор не уверен в своей правоте, но тогда взял на себя тяжесть принятого решения и убедил маму. Однако, прошу, пойми и прости нас....меня... Тянулось смутное, тяжелое, лихое время. Во время войны я летал и не боялся встретить врага, сразиться с ним, победить или умереть, хотя погибнуть вышло бы чертовски обидно и жалко. Страшно казалось потерять обретенное счастье, не увидеть долгожданой Победы. Вот и весь наличный страх. Не трусость. Так думали если не все, то многие, поверь мне. Это не поза. Если не так - ни черта бы мы не победили немцев.
- После войны, опять начали непонятно за что арестовывать по ночам людей , снова стали искать шпионов, вредителей. Мы вновь научились бояться. Постепенно из Армии и Флота принялись увольнять евреев, зажимать служебный рост остающихся в кадрах, посылать их на непристижные должности в тьмутараканью глушь. Поползли слухи о выселении всех поголовно евреев в Казахстан, на Колыму...
Я был и остаюсь офицером, но я обучен бороться с врагом, а не с тенью. ... Твой отец... евреей. Это не мешало воевать и погибнуть героем, погибнуть за Родину, за Сталина, за Партию, членом которой являлся. Родина - не защитила его семью и родных. Партия - собиралась, изгнать остатки соплеменников героя в дикие края, обречь на вымирание. Все знали фамилию и отчество твоего настоящего отца. Пока ты бегал дошкольником, никто не интересовался твоей фамилией и отчеством, но в тот год предстояло идти в первый класс. Случись что, никто не вспомнил бы, что ты сын моряка-героя, а мама его вдова. Твоё будущее, а значит и наше, стало неопределенным, опасным. Мучительно, долгими ночами на кухне, не зажигая света обсуждали мы с мамой положение, решали что делать, предпринять, как спасти тебя. Мама не еврейка, но за тобой пошла бы на край света, не оставила одного в несчастье, а я - никому не отдал вас обоих.
- Случай решил все. Наш полк переводили на Тихий Океан, где громыхала Корейская война, где требовался военный опыт и знания фронтовиков. Командование предложило мне принять новый, только формируемый полк морских торпедоносцев. Даже разрешили взять из старого полка лучшего, давнего друга, начальника штаба - Ивана Тимофеевича. Старого, крепкого закала человек, интеллигентный, честный и правдивый во всем, надежного товарища в бою, собранного и знающего офицера, ни разу не отвернувшего во время торпедной атаки, а это многого стоит. Помнишь его?
Зря спрашивал о Иване Тимофеевиче, отец. Помнил я его тогда, помню и сейчас, по прошествии стольких лет. Вижу светлое лицо, полное спокойного благородства и достоинства, а рядом, как всегда, его жену - директора школы, общественницу, знавшую все о всех, участвовавшую в делах мужа и, видимо всерьез, считавшую службу мужа общим семейным делом, а посему болевшую душей за подчиненных, помогавшую всем и о всех хлопотавшую. Попадавших в их дом офицеров, их жен и детей, Вера Ивановна потчевала фирменным блюдом, носившим иноземное замысловатое название "шарлотка". Мне тоже довелось и не раз, отведать пресловутой шарлотки. Пища сия мне ужас как не нравилась, а вот Веру Ивановну очень любил и уважал, хотя и побаивался. Была она представительная, дородная женщина с полными руками и гладко по-учительски зачесанными, волосами.
- Да, - Продолжил отец, - Иван Тимофеевич выходец из простого селянского рода, лишь после революции давшего стране военных и профессоров, исследователей-атомщиков и архитекторов, трудолюбивых крестьян и талантливых учителей. Человек чистой и светлой души, с руками крестьянина и лицом потомственного аристократа. Мы не говорили с ним о тебе, но он один из немногих знал, и что более важно, понимал все происходящее. Иван пришел к нам вечером, поцеловал руку жене, серьезно поздоровался с тобой, шестилетним, как со взрослым человеком, попросил у мамы разрешения закурить, а когда мы прошли на кухню и открыв форточку, стали дымить, то сам начал трудный разговор. Понимая какую ответсвенность берет на себя, чем ему, да и всем нам это может грозить, Иван Тимофеевич предложил следующий план. Простой и, как показала жизнь, надежный. Я подумал, все взвесил и согласился, но следовало узнать мнение мамы и мы попросили ее пройти к нам. Узнав в чем дело, она молча выслушала Ивана Тимофеевича, затем, немного подумав, решительно сказала, - "Видно судьба. Пусть будет так, как ты говоришь. Сын подростет, я сама все ему расскажу. Но ни документов, ни фотографий, ни вещей, что остались от отца, не уничтожу никогда.". Хранить такие реликвии стало опастно, но мы пошли на это.
- При переводе в новый полк Иван Тимофеевич выписал мне новые документы и внес в них сына. Передал маме подлинную справку о рождении, принесенную из госпиталя, благо по военному времени метрики у тебя не оказалось, и выписал заверенную полковой печатью новую справку, где стояли моя фамилия, отчество и национальность. Так твоим единственным отцом с этих пор стал я.
- Мы хотели раскрыть правду перед совершеннолетием и получением паспорта, но ты бредил летным училищем, мечтал стать летчиком, заболел небом, прыгал с парашютом, а отношение к евреям по прежнему в государстве оставалось, как сам знаешь, мягко говоря не очень хорошее. Сталин надолго привил стране и народу дурно пахнущий антисемитизм, как скрытый официальный так и явный бытовой. В партии и в государстве, да и у худшей части населения он нашел благодарных продолжателей сего подлого дела.
Отец задумался на минуту, затянулся папиросой и медленно, отчетливо выговаривая слова произнес. - Запомни, прошу тебя. Настоящий, порядочный русский или украинец, любой честный человек не может быть антисемитом. Мы всегда гордились твоим отцом, оплакивали его родных и, возможно допустили большую оплошность, не сообщив правду тебе - его сыну. Укрыли ее от тебя, или, скорее тебя от нее, в угоду воинской карьере, успеху. Теперь, твоя воля, твоя очередь принимать решение, но боюсь, что это поздно, да может быть, увы - и не нужно. Как не грустно, но приходится признать, что ничего изменить уже нельзя. Оставайся сынок тем, кто ты есть, продолжай жить и служить под тем именем, под которым тебя знают. Вот в коробке ордена, удостоверения, грамоты и другие документы отца, справки поселкового совета о гибели его семьи, похоронки, пришедшие на старый адрес во время и после войны. Фотографии. Это твое наследство, а как ты им распорядишься - решай сам.
Замолчав, отец ткнул погасшую папиросу в пепельницу, тяжело поднялся из-за стола и вышел, оставив меня наедине с целым ворохом мыслей и чувств, в совершенно растерзанном и ошеломленном состоянии духа. Я никогда не делил людей по национальностям, а лишь по человеческим и деловым качествам, на честных и прохиндеев, дураков и умных, трудолюбивых и лентяев, смелых и трусов. С другой стороны, всю жизнь совершенно естественно отождествлял себя с той общностью которая называлась русским, а точнее советским, народом и для меня это был не простой звук, не формальная фраза из газет. Нечто гараздо большее. Гордился я своим народом, гражданством великой державы, сломившей хребет гитлеровскому зверью, тем, что охраняю мир, поддерживаю своей службой стабильность на планете, что являюсь частью большой армейской семьи. Пусть семьи непростой, неоднородной, как наверное если не все, то большинство семей вообще.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
Загрузка...