Карр Джон Диксон - Тайна Греит Вирли http://www.libok.net/writer/2977/kniga/26919/karr_djon_dikson/tayna_greit_virli 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

- Гладко красит, умеючи. Это он могилку так обустроил. Да и меня просил приглядывать.
- Кто он?
- Да, боцман, с базы хранения, Валентин. Служили они вместе. Юнгой начинал у Вашего отца. - Василий отвел глаза. - А второй, писатель, пожилой. Тот как прийдет, разговаривает, вроде как спорит. Руками все машет. Странный. В берете. Но видать тоже воевал. Колодка наградная. Значок. Вместе, правда их не видал не разу. Может кошка между ними пробежала. Валентина я знаю. Довелось служить на сверхсрочной. Как-то недавно спросил его о писателе, так он только плюнул и разговаривать не захотел.
- Откуда же Вы знаете, что старичок тот писатель?
- Так он здесь часто на панихидах выступает. Если кого из начальства, из ветеранов, кто поизвестнее, из тех кого с салютом хоронят, - Уточнил Василий, - Он всегда ... докладывает. А ведущий церемонию его объявляет. Как тут не узнать. - Назвал известное по газетным статьям имя ненавистного человека. Я вздрогнул от неожиданности.
- Что-то не так?
- Нет, нет, все в порядке. Спасибо.
- Так я пойду? Обратно дорогу найдете?
- Дорогу найду. ... Да, ты, случайно, адресов их не знаешь?
- Писательский, не знаю. Близко не знаком. А Валентин на своей базе и живет. Адреса не назову, а как найти - объясню.
Не доверяя памяти, набросал в блокноте маршрут к жилищу боцмана. Перекурили. Василий ушел, а я остался в тишине возле могилы отца. Вымыл банку. Набрал из колонки свежей воды. Выкинул в урну старые и поставил принесенные цветы. Посидел немного. Попросил прощения, что пришел слишком поздно. Но так уж жизнь сложилась. Поправил еще раз цветы. Отдал честь и ушел искать боцмана.
Глава 15. Кладбище кораблей.
База хранения списанного корабельного состава представляла собой военно-морской филиал Вторчермета. Так уж получалось, но возле любой воинской части постепенно скапливалось лежбище старой, списанной, негодной к употреблению военной техники. Назывались эти отстойники металлических инвалидов по разному - ремфондами, складами хранения, площадками сбора. Путь со всех разноименных последних прибежищ был один - в доменную печь. Все воинские части имели планы по сдаче металлолома. Но у одних базы "Вторчермета" и пути подвоза распологались рядом, у других - за тридевять земель. У первых на площадках оказывалось пусто, у других - громоздились горы превращающегося в ржавую пыль железа.
Здешние морячки гордо наименовали свое кладбище металлолома - базой хранения. Возиться с металлом им было посложнее чем всем остальным. Вынь из воды корабль или подводную лодку. Разрежь. Погрузи. Отправь. Кому нужна эта морока? Проще - хранить, пока само не затонет. Опять-таки, некоторые запчасти, в теории, могли еще и пригодиться.
Старые корабли стаскивались в маленький угрюмый заливчик, на берегу которого распологалось ветхое здание с вросшим в землю крыльцом, верандой, кривоватыми окнами, результатом неодинаковой просадки фундамента на промерзшем грунте. Унылый пирс с серыми досками настила и обросшими ржаво-коричневой бородой несчищаемых водорослей сваями вел в море. По обеим сторонам, уцепившись тросами за кнехты, приткнулись, навалившись бортами, старые катера, дизельные подлодки, просевший на корму сторожевик. Более крупные суда стояли на бочках подальше от берега, ободранные, без вооружения, флагов. Без жизни. Серая неподвижная вода, корабли с тусклой шаровой краской и ржавыми подтеками....
Обвисший, вылинявший военно-морской флаг над крышей старенькой постройки, провисшая местами до земли колючая проволока вокруг, ворота с красными звездами над заросшей травою неезженной колеей. Веселенькое место службы выбрал боцман.
Ворота оказались связаны железной, скрученной проволокой. Калитка, возле пустовавшего КПП заперта на щеколду. Прошел мимо пустого грибка дневального, заросшего травой плаца, остатков курилки. Асфальтовая дорожка, обрамленная зубчиками красного обоженного кирпича вывела к парадному крыльцу здания, явно служившего в давние времена штабом. Тогда здесь видимо кипела жизнь, сновали матросы и офицеры, неслась служба. Ревуны оглашали бухту, оповещая о швартовке или уходе неведомых кораблей на давно выполненные задания. Теперь о теплящейся в бухте жизни свидетельсвовало только обвисшее вокруг флагштока полотнище издерганного ветрами и выцветшего до белесости военно-морского флага .
По скрипучим щелястым ступеням я взошел на крыльцо штабного домика. Окно, выходившее на веранду оказалось чисто вымыто и задернуто изнутри белыми крахмальными занавесками. Дверь гладко выкрашена шаровой корабельной эмалью. Ручка, явно снятая с корабля, начищена до зеркального блеска. Около входа висел надраенный медный колокол. Перед порогом лежал плетенный из пеньковых концов коврик. Поискав кнопку звонка и не найдя оной, решил использовать колокол. Звук оказался молодым и звонким.
Дверь открылась и на порог вышел мичман с повязкой дежурного по части на рукаве, с черной, морского образца, кобурой пистолета, свисающей из под полы кителя.
Его ладонь лихо взметнулась к козырьку фуражки, но не дотянувшись вдруг начала медленно опускаться. Лицо, еще секунду назад бывшее отчужденным, ничего не выражающим лицом старого служаки, загорелым, гладко выбритым и крепким, вдруг обмякло, разгладилось, губы задрожали. Мичман внимательно, зачаровано смотрел на меня. Потом положил ладони на мои погоны, сжал плечи и притянув к себе обнял.
- Здавствуй, сынок. Нашел таки батю. Приехал, родной ты мой.
- Здравствуйте, Валентин, извините не знаю как по батюшке.
- Для тебя, Валя, Валя. Так меня и батяня твой звал. Пусть и для тебя буду Валей.
- Да неудобно, как-то. Не по возрасту.
- Ну не хочешь просто Валей, зови дядя Валя, дядя Валентин. Как удобнее. Ведь для меня батя твой словно родной отец, сделал пожалуй - не меньше. Вот и выходит, что вроде как родственники мы с тобой. Я тебя... сынком назвал.... Не обидился?
- Зови, дядя Валя, не обижусь. - Ответил я и назвал свое имя.
- Давай, заходи, нечего на пороге стоять. Сейчас службу закончу по такому поводу, да сварганим с тобой чего-нибудь покушать.
Валентин пропустил меня вперед и вошел следом в помещение штаба. В свежепобеленой, с наведенными все той же шаровой краской панелями, комнате, перегораживая ее пополам, стоял дубовый, моренного дерева барьерчик на точеных столбиках. На отгороженной половине находился массивный двухтумбовый письменный стол, затянутый зеленым сукном, с лампой под зеленым абажуром, чернильным прибором, пресспапье с заправленной розовой промокашкой, журналом дежурств, старым полевым телефоном в кожаном футляре с откинутой ручкой индуктора. На вешалке, аккуратно распятая на плечиках, весела опрятно отглаженная шинель с мичманскими погонами. Инструкции в рамках и красный огнетушитель украшали стены.
- Сейчас, отметочку поставлю в журнале. Вот так. Дежурство сдал. Свободен. - Снял расправил и положил на журнал дежурств повязку. - Морской порядок он и в нашей богадельне порядок. Если не поддерживать, свихнуться можно. Но если следовать и не очень вдумываться, то какая разница? Служба она служба и есть.
Отстегнул пустую кабуру и спрятал в стол.
- Ну, вот и все на сегодня.
- А где же сменщик?
- Да он уже почитай с месяц в госпитале отлеживается. Пристарок, вроде меня. - Подумал и уточнил. - Пожалуй, постарше будет. Радикулит замучил.
- Вот уже три года пожалуй, как друг дружку сменяем. Служба... Вздохнул он. Доживаем с короблями свой век. И на том спасибо. Довольствие, жилье. Что еще бобылю надо? - Он опять горько вздохнул, казалось готовый заплакать от такого нерадостного завершения жизни. Но сдержался. Посмотрел на меня и улыбнулся. - Вот и радостные моменты случаются. Ты приехал - праздник! Я уж и не надеялся. Ходили тогда слухи, что мол родился у командира сынок. Но никто четко не знал. Мы то довоевывали долго. В Норвегии закончили войну, за границей. Какое-то время там базировались. Потом вернулись в Союз, на новое место. Заново строились. Когда смог приехать, оказалось, что часть твоего отчима на Восток перебросили. Здесь почти никого не осталось. Вот так. Снимай плащ, майор. На тремпелек повешу. Чтобы не мялся. Дай посмотрю. О, герой. И орден боевой, как у отца. Это похвально. Высшее образование. Майор. Авиатор. Ну, это в отчима. Тоже неплохо. Не моряк, конечно... Нет, нет, совсем не плохо.
Дядя Валя открыл дверь и поманил за собой. Мы оказались в небольшом чистом коридорчике с полом, покрытым красным линолиумом, с вмонтированными в стены корабельными дверями. Совсем как на боевом корабле.
- Вот, сами сделали, - Похвалился. - Не даром полжизни боцманами на флоте прослужили.
Он помолчал. Постоял несколько секунд перед дверью, открыл задрайку и шагнул через камингс. - Прошу в каюту, сынок.
Это действительно оказалась каюта. Видимо на ее обустройство пошли детали капитанской каюты старого корабля из бухты. Может и не одного. Единственное отличие состояло в отсутствии иллюминатора. Вместо него имелось обычное с покрашенной "под броню" рамой окошко, зашторенное, корабельными на растяжках, шторками вместо занавесок.
- Располагайся. Желаешь на койке, или в кресле.
Я предпочел вращающеея кожанное кресло, стоявшее подле письменного стола.
- Ты посиди, погляди телевизор, полистай журнальчики, газетки. - Он показал на тумбочку с довольно новым "Электроном", на книжные полки.
- Детей, жены нет, тратить деньги не на кого... Читаем как другие жили, живут или жить собираются. Ты посиди, не скучай, я сейчас соображу на камбузе такое - пальчики оближешь.
Валентин переоделся в старенький синий китель без погон, служивший ему домашней курткой и вышел в коридор.
Оставшись один, раздвинул шторки на окне и понял почему даже днем старый боцман предпочитал жить при электрическом свете. Домик стоял прямо на берегу бухты и полоска земли между чертой прибоя и стеной не просматривалась из окошка. Раньше, когда дом был молодым, в бухте кипела жизнь флота и окно показывало другую картину, но сегодня сквозь стекло виднелась только стоячая вода затона и гниющие в ней корабли. Казалось, что и сама каюта расположена на палубе одного из этих позабытых во времени кораблей. Пейзаж наводил тоску даже на случайного зрителя вроде меня. Что уж говорить об обитателе каюты, день за днем вынужденного наблюдать один и тот же безрадостный вид.
Пока осматривался вернулся дядя Валя, застелил стол чистой льняной скатертью, поверх положил прозрачную тонкую клееночку, расправил складочки, пригладил ровненько тяжелой ладонью. Из стенного шкафчика достал и расставил тарелки, чашки. Солидные, тяжелого фаянса, белые с синим, под цвет флага. Стаканы в подстаканниках изукрашенных якорями и звездами. Исчез снова и вернулся с пузатой бутылкой. - Ром. У мариманов разжился, что в загранку ходят.
Выставил нарезанный толстыми ломтями белый пышный хлеб. Объяснил, Из морской пекарни. Пайковый. На гражданке такой не пекут.
Вышел и вернулся уже окончательно, осторожно неся перед собой за ручку обернутую полотенцем черную сковороду, шипящую и брызгающую чем-то горячим, истекающую ароматом жаренной картошки, колбасы, лука. Водрузив шваркающую сковороду на подставленную тарелку, гордо провозгласил, - Фирменное блюдо. " Яишня по-боцмански." Понравится - изложу секретный рецепт.
Разлил по стаканам ром. Точно на высоту трех пальцев от донца. - Сто грамм. Фронтовая норма. Помянем.
Стоя выпили, помянули отца, мать, погибших и умерших хороших людей. Затем выпили за живых ветеранов.
Ели знатную яишню, состоящую из резанной вареной картошки, ломтиков сала, кусочков колбасы, колец лука залитых и перемешанных с яйцами, прожаренных и политых сверху томатным кетчупом.
- За тебя, дядя Валя. - Поднял я стакан с ромом.
- Нет. За меня не надо. Не заслужил я, чтоб за меня пили. Кушай лучше яишню.
- Ну нет. Я за тебя выпью. За то, что воевал и служил достойно, что сберег память об отце, что могилку его обустроил, не покинул в тяжелые годы. Когда другие отвернулись, оболгали. - Встал и выпил.
Боцман отодвинул свой стакан, отложил вилку, откинулся как от удара на спинку стула.
- Эх, сынок. Надеялся, старый дурак, думал ничего ты не знаешь. Не хотел на эту тему говорить, да прийдется. Что тебе известно?
Я достал из портфеля папку с документами, вырезками газет.
- Когда прочитал эти вырезки, решил приехать, разобраться, добиться справедливости, опровержения. Искал тебя через архив. Помогли, дали номер в.ч. Собирался после кладбища пойти в гарнизонную комендатуру узнать координаты. Да случай помог. Встретил на кладбище Василия Петровича. Он тебя знает. Рассказал, что могилку обустроил, ухаживаешь, объяснил как найти.
Валентин улыбнулся. - Хороший он мужик, Василий. Сверхсрочную служили вместе. Я потом остался, а он на гражданку ушел, поближе к жене, детям. Работу, правда, нашел в не очень веселом месте, но вроде бригадира.... Ну, ладно, как не крути а надо начинать разговор.
Он задумался, минуту молча крутил в руке стакан с невыпитым ромом...
- Когда завертелась эта петрушка я служил в бригаде ракетных катеров. Там и прочитал в газете этот пасквиль. Тот, что в пятидесятом - проскочил как-то мимо, может газета вышла когда мы в плавании были, может еще что. Не читал. Из старослужащих, тех что в войну с отцом воевали, к тому времени мало кто в наших краях остался. Многие погибли, другие демобилизовались, оставшиеся ушли учиться или на повышение. Пожалуй только я один и остался на катерах. Бобыль, одним словом. Прирос к палубе. Считай, исключая госпиталя да эту базу, всю жизнь на них прослужил. Юнгой начал, мичманом закончил. Карьера... Да, во время войны, здесь действительно распологалась наша база .... Отсюда уходили, сюда возвращались.... Вот я вернулся ... Насовсем.
Закурил было, но после первой затяжки ткнул сигаретой в пепельницу.
- Так... Прочитал я эту статью и побежал с ней в политодел. Нет, вру, сначала дозвонился до Левы. Объясниться хотел. Думал может не он это написал. Не с ума же совсем сошел.
- Стой, стой дядя Валя. Какой еще Лева? Смотри, - Я показал вырезки, Здесь совсем другие инициалы. Ты не ошибаешься?
- Да нет, он это. Писатель, наш, местный. Он эти все статьи и писал. Псевдоним у него, литературное имя. Считает, что так красивее. Вроде Максима Горького. Объяснял еще во время войны. Кажется нормальный человек был, служил корреспондентом во флотской газете всю войну, да и после захватил. Выходил с нами пару раз на задания в океан. Хорошо держался. Достойно. Водку вместе пили. Поросенка ели. За каждого потопленного фрица поросенка экипажу жарили. А вот так испаскудился.
- Писатель? В берете ходит? На кладбище речи толкает?
- В берете, он самый. Василий, смотрю, тебя просветил.
- Так он же на могилку приходит, цветы приносит... Не понимаю... Или вы не встречались там?
- Приходит грех свой замаливать. - Он вздохнул тяжело.
- Не больно ему хочется со мной встречаться. Слушай дальше, сам поймешь почему. Дозвонился до редакции. Представился не вдаваясь в подробности. Мол ветеран, читал заметку, уточнить у автора кое-что желаю. Дали мне его домашний телефон. Позвонил ему. Он меня вспомнил, засуетился, завилял, на вопрос мой прямой не пожелал отвечать, мол не телефонный это разговор. Решил я к нему подъехать и все выяснить лично. Надеялся ошибка какая произошла. Взял отпускной билет, одел парадку, награды, сел на автобус и сюда. Нашел его адрес через адресный стол. Знал его настоящее имя. Пришел вечером. Как положено, бутылочку, закуску взял. Думал посидим, все вспомним - он и перепишет, что мол память подвела, извиняюсь. Ничего плохого у меня и в мыслях поначалу не было. Он ведь твоего батю хорошо знал, в рубке с ним стоял в бою. Не в последнем, конечно. Вот я и думал, что ему не то пересказали какие злыдни. Злых языков всегда достаточно.
Дядя Валя захлопал себя по карманам в поисках курева. Размял сигарету. Мы закурили. Он продолжил рассказ.
- Сели, выпили. Я ему про Кузьму, он - про Ерему. Я же свидетель, участник того боя, говорю. Он - Вы, мол, молоды были, ранены, многого не понимали и не знаете всей обстановки. Люди ведь погибли, катер потерян. Какая такая победа? А тот, другой, мол катера спас и до базы довел. В адмиралы теперь вышел. Ему по праву и слава.
- Да, если бы командир не прикрыл отход, - Отвечаю, - все три катера с экипажами потеряли. Вот это и было бы поражение. Ведь шанс у нас оставался! Сначала мы здорово отбивались. Только если бы все три катера остались, пришлось бы нам и те два прикрывать. Экипажи там новые, еще не спаянные.
Мы-то друг друга с одного взгляда понимали, быстро, точно работали. Да и командиры на тех катерах только из училища, зеленые. Мы бы может и выскочили, шанс точно имелся, а им, бесприменно, каюк. Я ему все по хорошему, подробно объясняю. Он сидит вроде как и не слушает. А потом, вдруг говорит, - Все я это прекрасно знаю и без вас, мичман. Но сверху. - Пальцем в потолок тычет, пришел такой заказ. Так написать велено. Приказы, мол не обсуждаются.
- Я ему, да вы же теперь гражданский человек. Какой приказ? Вы бы объяснили. Наконец, отказались писать ложь .
- Он как взорвется. Какая ложь! Так значит и было! Сверху виднее! Мертвым, - кричит, - Все равно. А меня могли за лишнюю болтовню с работы уволить. Мол ты, мичман, ни черта в политике не понимаешь, живешь на своих катерах и живи. Будешь рыпаться, попрут тебя по старости лет на берег, бутылки собирать.
- Не сдержался я, врезал ему, очки слетели, разбились. Плюнул ему в разбитую рожу и ушел. Приехал в бригаду. На утро, в политотдел с газеткой. Там уже видать в курсе дела. Взяли меня в такой оборот... Под суд отдать грозились за хулиганство, из кадров выгнать без пенсии, из партии - паршивой метлой гнать. Мол не понимаю момента. Что за момент, так я и не разобрался. Уже потом офицеры наши, с катеров, намекнули, мол тот, кого в герои произвели в заметке один из тех двоих командиров катеров, в большие люди после войны вышел. Адмиралом стал. Да беда, с боевыми наградами у него не густо, ничего такого не совершил. Плавали, ломались, чинились. Особой удалью ни он, ни его экипаж не отличались, но до Победы дожили благополучно. Вот. А после этой заметочки, ему в честь юбилея орденок боевой. Мол - справедливость восторжествовала. Чуть, чуть, люди расказывают, Героя не дали. А тут я, со своей правдой.
- День проходит, опять вызывают в политотдел. Уже поспокойнее разговор ведут. Говорят, мол скажи спасибо товарищу писателю, не подал на тебя заявление в милицию. Простил. Так, что радуйся, под требунал не пойдешь. Но к увольнению - готовься. Вышел я, ноги дрожат. Куда я пойду? Ни семьи, ни родных, ни крыши над головой. Комнатка в ДОСе, так я в ней почти и не жил, все на базе, в бригаде, на катере. Да и ту приказали освободить. Точно прийдется у бухариков бутылки собирать. Лучше уж в воду с пирса. - Валя затянулся дымом. Пальцы, с желтыми следами никотина, держащие сигарету задрожали.
- На следующий день опять посыльный из политотдела. Срочно мол, давай... Еле дошел. Сердце никогда раньше не болело, а тут прихватило. Поднялся на второй этаж, к инструктору. Тот подбежал, оглядел, с кителя какие-то пылинки стряхнул. Их на мне отродясь не было. Повел к самому начальнику.
- Тот сидит, на стуле не вмещается. Смех тоже. Перевели его к нам из политотдела армейской дивизии. Морской службы он понятно не нюхал и не знает. Все дело в том, что сапоги ему на ноги не налазили - больно толстый. А, что за армеец без сапог? Вот его в морской политотдел и перевели. У нас ведь сапог нет - ботинки. Ну, да ладно. Докладываю ему, кто я и что. Он мне на ты сразу, оборвал. - Документы на увольнение уже готовы, но звонил адмирал, просил придержать, разобраться, не торопиться.
- Какой адмирал? - спрашиваю.
- А тот кого ты оболгать хотел. Спасибо скажи, вовремя остановили. Благородные люди попались - писатель да адмирал. Просили за тебя. Мол воевал отлично, ранен, обморожен в бою... Объяснили - командир весь экипаж и катер потерял, потому, боясь ответственности, тебя спасать бросился. Как человека, они тебя понимают и прощают. Ударил и оскорбил писателя ты в большом волнении и подпитии. Никто с тобой не спорит - жизнью обязан и благодарен бывшему командиру.
- Служба твоя, - он полистал личное дело на столе, - тоже сама за себя говорит, одни награды да поощрения. Ветеран войны...
- Ладно, - подвел итог, - По партийной линии мы тебя так и быть простим, уважим просьбу товарищей. Но, где же тебе после всего служить? Сегодня ты сорвался - на пожилого, заслуженного человека руку поднял, а завтра молодым матросам зубы дробить начнешь?
- Меня аж в жар кинуло. Да я за всю службу, за всю жизнь только одного этого писателя и ударил. Стою как оплеванный, молчу.
Подождал начальник, промокнул платком жирную лысину. - Хорошо, говорит, мы тут посовещались и решили тебя из бригады убрать, от греха подальше. Чтоб даже по пьянке не сболтнул чего лишнего. Пойдешь на берег служить, в базу хранения. И запомни, ты на Флоте - пока язык за зубами держишь. Как рот откроешь - вылетишь в отставку, и никто тебе не поможет. Предписание в строевой части. Сдавай дела, собирай вещички и чтоб духу твоего здесь не пахло. Да, кстати, твое первое задание на базе состоит в том, чтобы найти и подготовить подходящий катер для постановки на монумент героям катерникам.
- Какой монумент?- Спрашиваю.
- Будем строить над бухтой, на месте могилы командира, - Отвечает. Есть такое решение.
- А могила, памятник?
- Ну, памятник... Пирамидка. Да и та ветхая. Переносить будем на городское кладбище. На старом месте теперь коллективный мемориал будет и индивидуальному захоронению делать нечего. Тем более, что и не герой, как выяснилось, там лежит. Вот сможешь его и отблагодарить заодно, подкрасишь, подправишь. Родных у него не осталось, ты не знаешь?
- Нет, - Отвечаю, - Не знаю. Писем он не получал, говорил, что все под немцами остались в Крыму.
- Ну если под немцами, да в Крыму, значит - нет. - Подытожил начальник.
- Как стукнуло меня, молчи мол, о жене да сыне. - Продолжил боцман.
- Собрался, уехал. Живу здесь. Доживаю свой век с тяжестью на душе. Ты уж прости. - Боцман остановился, посмотрел на меня.
Что мне осталось сказать? Как мог его в чем-то винить... Промолчал.
- Перенесли они могилу отца. Василий Петрович присмотрел, чтобы все было сделанно хорошо, по-людски. Ему одному сказал, что это мой командир. В детали не вдавался, да он и не спрашивал. Собрал, катерные якоря, цепи. Почистил, покрасил. Новую пирамидку установили. Старого только фотография, да рамка остались. Но они еще вполне хорошие.
- Катер подобрал тогда же. Из тех, правда, что самый конец войны застали, отечественной сборки, стальной. Других уже не осталось. Вооружения с него приказали все снять, оборудование. Покрасили на скорую руку... Поставили и забыли. Может к какому юбилею опять вспомнят. - Он посмотрел мне в лицо. Что делать решил, сынок?
- Пойду, завтра, найду писателя. Поговорю. Если ходит на могилу, может осталась в нем совесть. Если тебя так в оборот взяли, то о нашей встрече ему лучше не знать. Так?
- Выходит, что так. Ты уж прости. Приперли они меня. Заморочили. Запугали. Деться мне некуда. Никого нет... - Он одним махом выпил ром.
- Тогда, в бою, меня где опалило, где заморозило. А где и то и другое. Но молодой был. Вылечили. Одним словом, выписался из госпиталя вроде как здоровым. А, на деле... - Махнул рукой, тоскливо взглянул на меня, Оказалось... Парень я был рослый, здоровый, говорили - красивый. Остался на сверхсрочную, решил семьей обзаводиться. Начал встречаться с девушкой. Полюбили друг друга крепко. Красивая она была. Добрая. Поженились.
До свадьбы мы ни о чем таком не помышляли, строго оказались воспитаны, блюли себя. А как пришло время, выяснилось, что тот день даром мне не прошел. Ничего не смог. Ну, она утешила, успокоила. Пошел к врачу. Лечили в госпитале. В Москву посылали. Вроде наладилось. Началась у нас семейная жизнь. Детишек хотели. Да не получалось. А через год опять... прежняя слабость вернулась. Промучалась она со мной год, другой. Вижу - сама не своя, нервная стала, места не находит. Ругаться начали, ссориться. Я ей и говорю как-то, мол ищи себе кого полюбишь, я возражать не стану, только не уходи. А она плачет. - Я, - Отвечает, - Больше не могу терпеть. Счастье мое женское коротко. Но обманывать тебя тоже не смогу. Если полюблю - уйду.
- Простая история. Встретила матросика. Он демобилизовался и увез ее к себе. Вот и все. С тех пор живу один. И представить себе жизни без флота, даже без этой базы инвалидной - не могу. Так что, прости меня, сынок, но помощи от меня не будет. Пробовал уже, а боле сил нет. Начинать жизнь заново не могу. Да и ты... Можешь здорово обжечься. Опалить крылья, сломать карьеру. Семья у тебя есть? Нет. Это с одной стороны легче. Как посмотреть. Сам решай. Я тебе здесь не советчик.
Мы проговорили с ним до полуночи. Я рассказывал о Забайкалье, Дальнем Востоке. Немного о своей новой службе. Боцман вспоминал об отце, службе на катерах, боях, о послевоенной своей жизни, вздыхал, качал головой, то решался идти со мной, то давал отбой.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
Загрузка...