А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Может внутренний голос, может ангел-хранитель, вернувшийся на мгновение, может предки с того света умоляли меня. Все одно кто - не внял, развернул. Как чувствовал, что там вечный спутник и надежный друг "макар" старого образца, тайными тропами пробравшийся к хозяину. Взял в руки, погладил по тусклой щеке.
Бесшумно отворилась дверь и рядом в комнате появился продавец оружия.
- Бери шурави, дарю. Зачем мне твои деньги? Он здесь все равно никому не нужен. Что эти, - он брезгливо дернул плечом, - понимают в настоящем оружии? Им подавай игрушки. Извращенцы они все. - Он прижал ладонь руки к левой стороне груди. - Это тебе шурави подарок от меня. Бери, бери, не стесняйся. Ты, шурави, если хочешь, поговори со мной. Ты не бойся, поговори.
Придвинул мне стул, приглашая присесть к столу, а сам плавно повернувшись, через мгновение проявился чернильным силуэтом в затененном, висевшей под потолком слабосильной лампой, углу комнаты.
- А не хочешь говорить - попей чай. Я знаю вы, шурави, любите чай. Это настоящий чай, хороший, крепкий и сладкий. Ты посмотри какой у него цвет. Посмотри - он густой и одновременно прозрачный, он пахнет букетом душистых и очень целебных трав, растущих в самых отдаленных уголках света. Чай освежает язык и рот, очищает кровь, заставляет ее быстрее струиться по жилам, возвращает молодость телу и легкость мыслям. Вы - шурави, часто пьете простой дешевый чай, а запиваете его водкой... и счастливы. Нам - водку пить нельзя. Поэтому Аллах оставил нам хороший чай.
Говорил, а сам застилал стол чистой скатерочкой, ставил на него чайничек, пиалы, блюдца, тарелочки с печеньем.
Говорил продавец оружия как бы исподволь, не настаивая, а убеждая. Не слышалось в его голосе фальши или заискивания. Вроде бы не настаивал, не уговаривал, оставляя окончательный выбор за мной, - хочешь иди, хочешь оставайся. Плавно, без перерывов и пауз текла его речь, успокаивала, завораживала. Журчала, как вода в древнем арыке.
Чай, заваренный в небольшом фарфоровом чайнике с бледными розами по бокам, источал действительно невероятно приятный аромат цветов, трав и еще чего-то неведомого, экзотического, прянного. Напиток просвечивал через тончайшие стенки китайского фарфора, янтарными отбликами в лучах падающего от лампы неяркого света. Сама комната оставалась в полумраке, скрадывавшем убогость стен и стеллажи с оружием.
Куда-то изчезла с преобразившегося стола первопричина всего происходящего - кобура, отделяя прошлое, железное, страшное, подводя к сиюминутному домашнему и уютному чаепитию, настраивая на неспешный и необязательный восточный разговор.
Истосковался, видать, человек, хочет поговорить, отвести душу. Что ж, можно и поговорить под чаек. Тем более, как теперь говорят, на халяву. Ведь не пустяк - оружие дарит. Наконец, хоть что-то опуститься в желудок, не избалованный последнее время деликатесами. Чай не водка - язык не развяжет. Надоест, пойдет разовор не так - встану и уйду. Всего-то делов.
Остался я, не ушел. Пили чай. Сидели. Говорили....
- Кто твои уважаемы родители, шурави? Живы ли они? - задал вопрос продавец оружия... Тогда я промолчал, не ответил, а он и не настаивал, не дождавшись ответа продолжил разговор сам. Говорил медленно и негромко, перемежая плавную восточную вязь паузами. Странное дело, но никто и ничто нам не мешало. Ярмарка, бурлившая и шуршащая голосами и шагами за фанерными стенами комнаты, казалась отрезанной напрочь. За дверь не проникало ни звука из суматошного внешнего суетного мира.
- Ты удивлен, шурави, что я говорю по русски. Но удивлен еще больше, и именно это не дает тебе покоя, что по русски я говорю правильно. Да, я потратил много времи на освоение вашего языка и, могу сказать откровенно, знаю его много лучше, чем большинство твоих земляков - простых и необразованных людей.
Круговым, легким, касательным движением он отпил маленький глоток и плавно отвел руку с пиалой.
- Я жил в твоей стране, шурави. Так уж получилось, что мои родители выросли в семьях марксистов-революционеров, в столице Афганистана, в Кабуле, и сами, когда выросли и получили образование, стали марксистами и революционерами. Я тоже рос марксистом, комсомольцем и революционером. Поэтому, когда победила революция, меня одного из первых направил Нур Мухаммед Тараки, тогдашний лидер партии и государства, в вашу страну, учиться на авиаинженера, в один из лучших вузов - в Харьковский авиационный.
Внутренний голос, твердил мне - молчи, не подавай вида, засунь свой язык поглубже в задницу, попей чай и уходи, не вдаваясь в подробности, откажись от подарка и беги отсюда неоглядываясь. Но редко мы следуем хорошим советам своего второго "Я". Чаще всего приказываем ему самому заткнуться.
Или , в лучшем случае, обещаем, да не выполняем обешанного, сожалея потом всю жизнь об нереализованных возможностях и поспешных, глупых решениях. Только малая часть людей, те кого остальные считают везунчиками и удачниками, на самом деле просто честно следует голосу то-ли природы, то-ли ангелов-хранителей.
Обычный советский человек, ушедший от Природы, отвернувшийся от Бога и не достигший Коммунизма, не слышит, не желает слышать этот тихий голос, за что получает полной мерой. Я - такой человек. Поэтому, расслабленный мирной обстановкой, теплотой янтарного чая, нежным вкусом печенья и полумраком, располагающим к откровению, размяк и раскрылся душой, как тот цветок, решивший что прилетела пчела, а оказалось - навозный жук.
- Знаю ХАИ. Я его тоже закончил, правда заочно. Да и сам из Харькова. Родился правда далеко-далеко от него, за Полярным кругом, но школу заканчивал и в училище уходил оттуда. Хороший, зеленый, спокойный и чистый город... был.
- Какое совпадение, шурави! Это ли не знак судьбы, посылаемый путникам, случайно забредшим в оазис среди знойной пустыни? Я не предлагаю тебе спиртного, но крепкий чай и спокойная беседа - основа хорошего настроения, поднятия духа, а не это ли и есть цель достигаемая с помощью алкоголя? Но в отличие от алкоголя, чай не убивает клетки мозга, не притупляет восприятие окружающего мира.
- Кто ты, шурави? Где твоя семья? - вновь спросил продавец оружия....
Не дождавшись ответа хозяин взял мою пиалу и вытряхнув остатки чая на пол, подлил свежего напитка из чайничка. Затем вздохнул и сказал.
- Моих родителей, да будем им спокойно в садах Аллаха, поймали в захолустном пригороднем кишлаке, после переворота, подлые собаки Амина. Они забили их до полусмерти, они смеялись, вбивая им в рот марксисткие идеалы вместе с обломками зубов и сгустками крови, а вдоволь натешившись, объявили приговор " революционного трибунала", поставили на колени лицом к выгребной яме и расстреляв обоих, скинули трупы в жижу.
- Я очень любил их, особенно мать. Она была такой нежной, так понимала меня. Об их последних минутах мне случайно проболтался приехавший из Афганистана на учебу в училище МВД один из тех, кто убивал. Он был пьян на вечеринке землячества, не знал кому описывает свои подвиги. Я зарезал его в темном углу Конного рынка. Его труп нашли утром. Милиция решила, что пьяного афганца убила и ограбила местная шпана. Его мертвого, действительно кто-то решился обокрасть. Было проведено расследование. Воришку поймали. Выбили показания. Некоторые из наших присутствовали на том суде. Пойманному пареньку дали высшую меру. Тем дело и закончилось. На каникулы я улетел в Кабул. Никого не найдя из семьи, поехал в Хост, к Пакистанской границе. Мне расхотелось быть авиатором. Меня перестали интересовать самолеты. Месть стала целью жизни. Сначала святая месть Амину и его подручным.
- Значит когда наши спецназовцы убрали Амина и его "правительство" ты снова пришел в Кабул?
- Нет, шурави. Обладая тем, чего небыло у большинства маджахедов знаниями вашего языка, вашей техники, ваших нравов, ваших людей, наконец, я очень пришелся ко двору в Пешаваре, в одном из учебных центров. Там "друзья-американцы" преподавали "бедным, но гордым борцам за демократию" науку запускать "Стингеры", ставить мины, владеть стрелковым оружием. Обучали старательно, показывали как пользоваться оружием наиболее эффективно, как быстро и бесшумно убивать, как правильно закладывать взрывчатку и взрывать, много чего преподавали... Сначала учился, потом учил других. Переводил с английского инструкции для подаренного оружия, с русского - захваченного в боях советского .
Он задумался, подперев сухую, точеную будто у породистого коня, голову, украшенную шрамом.
- Так вот, ты каков, парень! Враг! Душман! Дух проклятый! - Я положил на стол сверток и сжав кулаки резко поднялся из-за стола. Хозяин оружия не шелохнувшись и внешне не прореагировав, остался сидеть в тойже позе.
- Стой шурави, не торопись. Не уходи от меня, шурави. Неужели тебе неинтересно просто выслушать своего бывшего врага? Ведь судьба уже сводила нас. И я запомнил тебя, там, под Кандагаром, Джелалобадом ... Садись и пей чай. Война закончена. Здесь - мы только чужаки. Что здесь, в этой богатой стране, знают о нашей войне? То, что им подсовывали глянцевые страницы журналов? Значит - ложь. Кто здесь понимает прошедших ту войну людей? Никто. Мы с тобой, шурави и есть люди той войны. Мы знаем правду. И цену правды. Мы прошли ее, эту войну. Пусть с разных сторон - но прошли. И выжили, а значит победили. Оба. Садись, шурави. Пей чай...
Я медленно опустился на скрипнувший в тишине стул. Пожалуй он был в чем-то прав.
- Дети? Есть ли у тебя шурави, дети? Кто будет заботиться о тебе в старости... - допытывался продавец оружия, подливая мне чаю в пиалу.
Не ответил ему, да он наверное и не ожидал услышать ответа. Какой ответ ему еще был нужен....
В Нью-Йорке начался дождь, застучал по окнам, зажурчал в водостоках. Торговец оружием, вчерашний смертельный враг, поил меня душистым нектаром. Чайник тонкого фарфора стоял на чистой скатерке, закрывающей стол для чистки оружия. Капли барабанили по крыше балагана. Отдельные удары сливались в дробный шум, наводящий грусть, выворачивающий память...
До искушения оставалось совсем ничего, малый шажок, пустяк.
Сколько же лет прошло? Непроизвольно встряхнул головой и вновь выскочив из волны воспоминаний очнулся в старом бейсманте. Машинально продолжил начатое дело, но сборка оружия для профессионала - работа механическая, оставляющая мозг в бездействии. Предоставленный самому себе, мозг не отдыхает. Как сверхмощный компьютер просчитывает он сценарий жизни, со всеми реализованными и утерянными вероятностями, задействует базу данных - память, анализирует...
Естественная машина времени, постепенно погружаясь в прошлое, пронизывает его толщу слой за слоем. Так при погружении аквалангист пронизывает пласты воды, каждый из которых наполнен своей, присущей только ему одному, жизнью, различающиеся цветовой гаммой, плотностью, насыщенностью кислородом и обитателями....
Оглядел вычищенный и смазанный пистолет, поднял глаза от стола и посмотрел в зеркало...
Исчезли в патине потускневшей серябряной амальгамы одни видения, их место занимали другие. Медленно возникали они, постепенно проявляясь в памяти как проявляется изображение на фотобумаге лежащей в лужице проявителя, освященной рассеянным красным светом.
Глава 2. Офицеры.
Залегший среди голых сопок забайкальский гарнизонный городок встретил молодых лейтенантов, спрыгнувших с подножки притормозившего на три минуты поезда, диким, неведомым холодом.
Забайкалье неприветливо ударило в лицо жестким, злым, пробирающим до костей морозом, не охлаждающим, а обжигающим кожу, зубы, глазные яблоки, губы. Подхватило стонущим ветром, мгновенно выдувшим из под шинелок остатки теплого вагонного воздуха. Обдало стылым, пропитанным запахом застарелой помойки, воздухом, ворвавшимся вместе с дыханием сквозь стиснутые зубы и, там, внутри, залединив потроха, застывшим жутким неповоротливым сталактитом нахлынувшей ночной тоски.
Земля истекала холодом, земля лопалась, как лопалась потом кожа на руках технарей, обслуживающих вертолеты без перчаток. В перчатках не забраться в металлические потроха боевого вертолета, не проверить кровеносную систему причудливо выгнутых медных вен топливопроводов, плунжеров, клапанов. Не отрегулировать сердца карбюраторов, не протестировать напряженные нейроны проводов электрооборудования, магнето, приводы, сервомоторы. Не почувствовать силу гидроусилителей, маслонасосов и помп...Но все это мы познали потом.
Земля, распятая страшным морозом, рвала свою плоть змеящимися изломами трещин. Диким космическим холодом дышала сквозь эти разрывы ее грудь и воздух колебался и шуршал слоями в ночи, создавая нереальные, сюрреалистические картины в тусклых разводах желтых колец вокруг висящих на невидимых в темноте нитях проводов одиноких станционных огней.
Вокруг наваленной на месте бывшей урны, заледеневшей глыбы мусора и всяческой дряни, толклись в безнадежных поисках съестного огромные псы со стоящей дыбом, мохнатой от мороза шерстью, и мелкорослые, ненамного больше псов, но такие же мохнатые коровенки. В угольно черном небе, словно сигнал главного железнодорожного тупика планеты Земля, серебрилась замерзшая навеки Луна.
В пристанционном поселке не светилось ни одно окно, ничто не выдавало присутствие человека. Только хлысты дыма, срываемые ветром, неслись паралельно земле из труб, размытых среди ночи, прижавшихся к земле домишек.
Станция Безводная встречала нас торжественным караулом стихий ночи и зимы...
Каким-то неведомым, доставшимся от диких пращуров чутьем, замерзая, уже в полубреду, еле двигая закостеневающими конечностями, ввалились мы в теплое, вонючее бревенчатое чрево станционного зала ожидания.
Внутри топилась круглая чугунная печка с выведенной под потолок суставчатой металлической трубой. Вокруг печки на лавках и на полу сидели и лежали вбирая тепло, одинаково чумазые люди, одетые в что-то невообразимое, отдаленно напоминающее армейские комбинезоны.
Один из них выглядел немного почище. На его плечах, в блике огня, вырвавшегося из-за дверки печки, блестнули на погонах две маленькие офицерские звездочки. Это были не черти, не сбежавшие с Окатуя каторжники, а нормальные советские солдаты - наряд по разгрузке вагонов с дешевым, рассыпчатым, горячим харанорским угольком. Лейтенант был за старшего.
Солдаты засопели, завозились и освободили вошедшим офицерам места возле печки. Не сдвинулся лишь один, неотрывно смотревший в огненную пасть. Солдатик что-то подкидывал в гудящее, лижущее дверцу, пламя, молитвенно щевелил обветренными губами, завороженно глядел на пляски багровых саламандр. Время от времени закопченной железкой он переворачивал нечто, видимое только ему в раскаленных недрах.
- Картошку печем, - пояснил лейтенант. И вновь уперся отупело взглядом в гудящее чрево печурки. - Служить к нам, или в командировку?
- Служить.
- Вы, вижу, кадровые, летуны, а я двухгодичник, после института. Вот... доверяют уголь грузить да в наряды через день заступать. Учили на кафедре оказывается не тому и не так. Одна отрада в жизни - дембель, неотвратимый, как смена караула. А вот вам ребята пахать четыре года до замены, а понравится - так и больше. Некоторые привыкают и остаются дольше, не заменяются, не рвутся на Запад, держатся за пайки да надбавки.
- Что, есть такие чудаки? - хрипло вырвалось у кого-то из промерзшей, перехваченной холодом, еще до конца не оттаявшей глотки.
- Сумасшедших везде хватает. Некоторым нравится природа, а большинству - льготы, скидки, надбавки, преимущества по выслуге лет. Кадровым офицерам, конечно. Да и наш брат иногда решает в кадрах
остаться. Все зависит от командира, если командир хороший, то служить можно, если дерьмо - то хоть стреляйся.
- А что твой?
- Да что мой? Он считает, что у Советской власти в Забайкалье два врага. Внешний - китайцы, а внутренний - двухгодичники. Он нас двухгадючниками кличет, к технике не подпускает, наряд - караул, караул - наряд, вот и вся жизнь. ... Тошно, а фактически он прав. ... Вот, командую, дни до дембеля считаю...
Лейтенант закинул в печку окурок сигареты, засучив рукав черного, лоснящегося от жирной угольной пыли, танкового комбинезона, посмотрел на часы. К нашему счастью, на его погонах были не крылышки, а танки, - не летун, а "мазута".
- Так, бойцы, пять минут на картоху, и вперед.
Натянул рукавицы, прихлопнул сверху шапку, нахлобучив ее поглубже и канул в черный провал ночи, не желая смущать присутствием и обделять своей порцией картохи вечноголодный по первому году службы молодняк. А кого же еще пошлют на разгрузку угля зимой?
Мы молчали, замороженные, пришибленные увиденным и услышанным. Конечно, мы - кадровые офицеры, не вчерашние студиозы, понятие о службе имели, дело вроде знали, но одно дело - учебная эскадрилья, войсковая стажировка. Совсем другое - реальная боевая техника, ответственность за жизнь экипажей, да и сами мы технари летающие, борттехники. А попробуй, прикоснись к ней сейчас, к родимой технике без перчатки - так и прилипнешь до весны.
Да и когда тут весна? Март на дворе. На Украине солнышко нас провожало. В Москве на пересадке попрохладнее было, но тоже все таяло и звенело капелью... Дела... Видать правду говорил старый, часто пьяненький, зампотылу капитан Карзунов, объехавший вдоль и поперек весь необъятный Союз Влипли вы парни. Там июнь - еще не лето, а июль - уже не лето. Бог создал Крым и Сочу, а черт для вас Читу и Могочу.
Судьба нас пожалела и выкинула из поезда за Читой, но все-таки перед Могочей...
С природой определилось сразу. В один момент. Все вопросы просто позамерзали в глотках не успев просклизнуть через сведенные холодом губы. Да там и остались на долгие годы, ... на потом. А потом просто забылись, сменились новыми, которыми, по различным причинам, не стоило зря колебать привычный, устоявшийся воздух времени...
Разомлев и оттаяв у станционной печки, мы мгновенно заснули не дождавшись обещанной нам бойцами картохи, обхватив вместо подушек тощие чемоданы, почти воткнув в печку ноги в казенных ботинках.
Разбудила нас в восемь часов утра отборнейшим матом старуха уборщица дышащее чудовищной смесью перегара, тройного одеколона и соленой рыбы продолжение сна ужасов, похожая сморщенным, изрубленным морщинами и обветренным лицом на народную героиню - Бабу-Ягу. В руках у Бабы-Яги, естественно, оказалось помело, которым она норовила поддеть и вышвырнуть вон из избушки, не только мусор, оставленный солдатиками, но и нас.
- Разлеглися тут, босяки, убираться не дают, геть, геть видселя. Приехали служить, так служите, а спать еще не выслужили, служивые. Щас поезд придеть "межнароденый" - а оне здесь спят.
Поезд Москва - Пекин пролетал станциюшку на полном ходу и редчайшие в те времена иностранцы видимо знать не знали и ведать не ведали о существовании нашего крохотного вокзальчика, бабки, печки и новоиспеченных лейтенантов в мятых шинелях, с багровыми рубцами на лицах, приключившимися от спанья на жестких чемоданьих боках.
Продрав глаза и подхватив багаж, мы вышли на крыльцо из теплой затхлости зальца ожидания, настоенной на человеческом поте, плесени и металлическом привкусе давно остывшей печки.
Открыв оббитую по краям войлоком дверь мы попали в другой мир, совершенно противоположный ожидаемому - холодному, смерзшемуся миру приведений прошедшей кошмарной ночи. Утро встретило нас переливами радостных, нежнейших, незатуманненых производственными дымами красок. Холодное небо оказалось потрясающе нежным, глубоким и голубым. С розовыми, апельсиновыми, лиловатыми переходами и переливами пастельных тонов. С робким солнцем, встающим над горбатым от сопок горизонтом. Небо было бездонно, беспредельно и нечему было его ограничивать. Безлесые стояли вокруг сопки, желтые от прошлогодней прихваченной изморозью, словно припорошенной снегом травы.
Между сопок, змеей вилась однопутка привезшей нас в эти края железной дороги. Одиноко уходила от станционного закутка в грустную засопочную даль, выложенная бетонными плитами, серая лента шоссе. Бетонка являлась единственной приметой продолжения организованной жизни, звала и влекла к своей истоптанной и выщербленной тасячами армейских сапог, сотнями танковых траков и автомобильных покрышек груди. Мы ступили на нее и сделали первый шаг...
Чистенький защитного цвета газик обогнал было коротенькую цепочку навьюченных чемоданами офицериков, но вовремя притормозил и съехал на обочину. Из машины вышел подполковник. Три лейтенанта скинули чемоданы на землю и представились старшему по званию. Оказалось, что это и есть наш будущий командир. Подполковник был невысок ростом, полноват, с розовыми, гладкими щеками, носом картошкой, голубыми, хитроватыми глазками под черными бровями и гладко зачесанными назад редкими волосами над загорелым круглым лбом. Не чинясь, но и без наигранной фамильярности он предложил сложить в машину чемоданы и постараться втиснуться самим. Опытным глазом командир сразу оценил, что и чемоданы, и сами доставшиеся ему лейтенанты достаточно худы и способны на сей подвиг.
***
Побежали, заспешили заполненые службой дни. Командир изучал новичков, мы постепеннно узнавали больше о людях с которыми выпало служить, летать, делить радости и невзгоды военной жизни.
Командир оказался исключительно немногословен. Так уж сложилась его судьба, что не пришлось заканчивать высшее училище, тем более Академию. От природы награжденный крепкой памятью, простым восприятием жизни и неспешным крестьянским умом, белорусский парень двигаясь медленно но верно, достиг своего предела по службе. Прекрасно отдавая себе отчет, что дальше без белого поплавка ходу нет, спокойно делал дело, не гоношась, не лебезя перед вышестоящими. Соответсвенно, не терроризировал, не задалбливал по пустякам подчиненных. Уважал труженников - офицеров, прапорщиков и солдат, ценя их по мастерству, умению, желанию работать, учиться новому - словом по профессионализму.
Бездельников и лентяев в погонах, от которых по разным причинам не мог избавиться, просто не замечал, нагло игнорировал и общался с ними исключительно в силу только чрезвычайных обстоятельств. Чаще всего негласно передавая их должностные обязанности подчиненным офицерам, а то и просто добросовестным старшинам и сержантам срочной службы. Эти люди, при любом раскладе, оказывались действительными исполнителями командирских решений. Интересно, что ни один бездельник, не обиделся на подобное разделение должностных функций. Все они спокойно продолжали получать свое "заслуженное" довольствие и пользоваться благами тихой жизни степенно покуривая на диванчике в штабном домике. Одно "но" - если приключался какой конфуз, то втык полной мерой получал бедолага бездельник, а не реально замещающий его исполнитель.
Командир много летал сам и давал летать другим. Конечно только тем, кто умел, а главное хотел летать. Любил вывозить молодых и с первого полета безошибочно определял станет или нет настоящим вертолетчиком зеленый лейтенант. Как правило его прогнозы были безупречны.
Замполитов и контриков подполковник на дух не переносил, да видать немного побаивался, посему старался, по-возможности, избегать. Службу нес не в теплом штабном кабинете, а на свежем воздухе аэродрома, в ангарах, в ремонтных мастерских. Тянул свою лямку честно и того же требовал от других, не больше, но и не меньше.
Служба подполковника проходила по дальним гарнизонам. Нигде командир не сачковал, налегая на хомут всей силой без остатка. Знали военные люди, что было за его плечами разное - подвиги, передряги, аварийные посадки, спасение людей. Хватанул он горячего изрядно, дела за ним числились громкие, но многие будут его помнить совсем за другое - за непоказушную заботу о солдатах.
Кто справлял нужду, выскочив ночью из теплой казармы в дощатый солдатский нужник при сорокашестиградусном по Цельсию морозе, тот поймет меня. Только он оценит подвиг командира, выбившего у начальства разрешение перестроить часть казармы под теплый солдатский туалет. Не вызывало у знающих его людей удивление и то, как подполковник лично, многократно присаживался и примеривался при проэктировании гальюна. Довел до каления казенного прораба, но сократил в результате своих экспериментов число "посадочных" мест, за счет расширения оных и возведения перегородок между "очками".
- Солдат, - сказал он, - хоть здесь должен отдохнуть от общения с себе подобными зверями.
***
Время начала службы выпало нам тревожное. В семидесяти километрах от взлетной полосы лежала граница, отделяющая советскую страну от многолюдья малорослых, непонятных человечков в одинаковой синей или зеленоватой унифицированной одежде. Странные, безликие существа судорожно сжимали в правой руке маленькую красную книжечку нелепых цитат толстомордого живого божества. Время от времени, по команде китайского политработника, руки дружно взметались к небу, а на наши головы обрушивался очередной поток проклятий и ругательств.
Вещающие из-за границы радиостанции соблазняли советских ревизионистов полным котелком рисовой каши и кружкой сладкого чая, передавая это идиотское предложение на полном серьезе в перерывах бесконечных революционных опер.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
Загрузка...