Нортон Андрэ Мэри - Джорн Мэрдок - 2. Звезды, не нанесенные на карты http://www.libok.net/writer/1495/kniga/54595/norton_andre_meri/djorn_merdok_-_2_zvezdyi_ne_nanesennyie_na_kartyi 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

На наших глазах толпы унифицированных людей гонялись за воробьями, другие толпы - месили глину, третьи - лили чугун в домашних доменных печечках. Для поддержания жизни соседей в тонусе, переодически через границу пытались прорваться тренированные, выносливые диверсионные группы, иногда крупные, чаще - в несколько человек. Отлично вооруженные, злые, жилистые, голодные, фанатичные террористы, способные за ночь пробежать, навьюченные поклажей и оружием, до сорока километров. Шла Великая Культурная Революция Китайской Народной Республики.
Совесткая граница была прикрыта системой укрепрайонов, минных полей, вкопанными по башни танками "ИС-3" выпуска конца второй мировой войны. Наклепанные Сталиным про запас и бесконечно устаревшие во времена Брежнева танки, лишенные двигателей, бетонировали, создавая узлы обороны. Подпиралась граница десятками развернутых и кадрированных, танковых и мотострелковых дивизий, эскадрильяими вертолетов, штурмовиков, истребителей и бомберов, системой складов, баз и трубопроводов.
Защищать и охранять было что. Олово, золото, хром, никель, руды, уголь - всё хранила забайкальская, неприметная и неприветливая с виду земля, покрытая панцирями мерзлоты и коварными топями солончаков.
***
Поднятый по тревоге наш вертолет обвешанный ПТУРСами, с полным боезапасом, завис, прикрывшись сопкой. Всматриваясь в изгиб дороги мы караулили похищенный диверсионной группой из ангара БМП последней модели. Нигде еще не виданный, никому не проданный, секретный, вооруженный зенитным ракетным комплексом. С полным боекомплектом. Угнавшая боевую машину группа с боем прорывалась на ту сторону. Трофей очень ждали за границей, поэтому обещано было много и прорыв был дерзкий и кровавый.
Расшвыряв огнем пушки и пулеметов, пытавшихся остановить его мотострелков, подбив погодя настигавшие его БТРы, БМП рвался за реку. Те, кто в нем сидел, ощущали силу и мощь новой машины, были готовы сразиться с нашими устаревшими вертушками, защищенными не броней, а тонким дюралем, вооруженными ПТУРСами, предназначенными для поражения тихоходных, послевоенного образца китайских танков. Теперь вертолету противостояла скростной как легковушка, маневренная, ощетинившаяся стволами и ракетами машина нового поколения, управляемая решительными, готовыми на все профессионалами. Люди рискнувшие похитить БМП, понимали, что их ждет в случае неудачи, как по ту, так и по эту сторону границы. А главное были фанатиками, воспитанными Великим Кормчим.
Командир на работу по этой цели поднял по тревоге только свой вертолет. Экипаж должен был рискнуть жизнью, и подполковник знал истинную меру этого риска.
Перед тем как занять позицию для одного, отпущенного судьбой залпа, мы стригли небо над степью. Летели сторонними зрителями сбоку от косых шлейфов пыли БМП и гонящихся за ним БТРов. На наших глазах пустил чадящий дым из с рапахнутых люков самый резвый из охотников. Встал, боднув землю, на горелых ободах, разбросал по желтой траве плоские, будто вырезанные из серой жести, фигурки экипажа.
Видели, легко обгоняя, спешащие из всех сил на полном газу танки, стелющие по степи грязные клочья дизельной копоти, но не успевающие перекрыть затаившуюся в ожидании границу. Ее уязвимый, не законченный инженерным оборудованием, оголенный участок за последней сопкой перед узкой полоской реки. Наш вертолет спешил к этой сопке, не отвечая на начальственный мат в эфире, не поддаваясь на угрозы парторга и особиста, на истошные обвинения в трусости, на истеричные приказы немедленно открыть огонь.
Командир рисковал, выйдя из-за сопки в лоб БМПешке, но этот риск был рассчитан и оправдан. Вертолет выскочил перед похитителями словно черт из шкатулки и всадил свои ПТУРСы в цель в тот момент когда те, внутри, опъяненые успехом, орали в лорингофоны шлемов о великой победе над ревизионистами.
БМПешка, проглотив словно в замедленном кино, каплеобразные в полете тела ракетных снарядов, еще секунду двигалась, не меняя формы и направления движения. Бесконечно длинную секунду внутри БМП ещё орали и казалось, что труд наш напрасен. Нервы казалось вибрировали от напряжения в ожидании следующего мгновения, в течении которого последует ответный удар ЗРК "Стрела" и снесет нас на склон сопки, сминая словно консервную банку фюзеляж, рассыпая в стеклянную пудру триплекса кокпита, раскидывая нелепо в разные стороны лопасти винтов, рубящих в последнем усилии словно гигантская мясорубка, фарш из тел людей и металла машины, заливая всё это соусом масел и топливом из пропоротых баков.
По истечении последней, отпущенной судьбой секунды, беглая БМП вдруг вспухла оранжевым шаром внутреннего разрыва, откинула в сторону гусеницы, распустив их на металлические дробные ленты, скинула на бок башню со спичкой ствола, вывернула наружу броневые лючки, накладки, наконец замерла, горя и пачкая жирным дымом нежную, как на полотнах китайских старинных художников, голубизну неба.
Командир не посадил машину рядом , не стал кружить над падалью, проверяя свою работу. Он поступил как спокойный, надежный профессионал. Мы чуть подвернули и с набором высоты пошли домой в отряд. Подполковник уходил в отпуск и не собирался задерживаться, размениваться на мелочи, предоставя начальству разбираться кого и как награждать или наоборот, наказывать. Только по прилете, стягивая шлемофон с потной головы, буркнул, предотвращая возможные восторги любопытствующих, мол уничтожение собственной техники не является геройской победой.
Уходя в отпуск, командир всегда оставлял за себя начштаба, да ни один замполит и не рвался побывать в его шкуре. Начштаба, майор Иванов, хоть сам не летал, но офицером был настоящим, до мозга костей, и уважением пользовался стопроцентным за кристальную честность, за грамотность, да за все, что являло его человеческую сущность. Майор требовал от нас соблюдения формы одежды, и первым выполнял это требование до мелочей. В отличии от нас, "разгильдяев", начштаба можно было направлять на строевой смотр в любую произвольно выбранную минуту нахождения в части - всегда выбрит, перетянут ремнями портупеи, а складки брюк наглажены так, что казалось о них можно порезаться.
Майор знал и любил Устав, спокойно жил в соотвествии с ним, понимая его как кодекс чести воина, не допускающий толкований и разночтений. Жизнь принесла майору если не любовь, то полное, безграничное уважение сослуживцев, даже тех, кто вообще ничего и никого не признавал, лишь только силу или угрозу сурового дисциплинарного наказания.
Служил в части рядовой Семеняк. Ну сказать "служил" - это пожалуй слишком. Семеняк отбывал свой срок. Точно также отбывал бы его на каторге, в ссылке, лагере, тюрьме, а еще лучше - на необитаемом острове. Был сей воин законченным жлобом и ни один сослуживец не мог похвастаться дружбой или просто хорошим знакомством с ним.
Получаемые из дома посылки выжирались рядовым в одиночку в качегарке - единственном месте где его удалось кое-как пристроить к делу. Был он грязен, угрюм, бледен лицом, испещренным черными головками многочисленных угрей, сутул, неопрятен в одежде, косноязычен. Любая трата, даже копеечная, расценивалась им как личная, Семенякинская, трагедия и вызывала очередной приступ вселенской озлобленности, заставляя булавочки-глаза полыхать злым огнем под аккомпанемент несущихся нескончаемым потоком проклятий.
Особенно люто Семеняка ненавидел покупку лоторейных билетов. Не то, чтобы остальные любили данное мероприятие, но посмеиваясь, не веря в выигрыш, складывались и закупали билеты на звено или отделение. Естественно, предполагая справедливый дележ в случае удачи. Семеняка бросался в бега, прятался в качегарке, у свинарей, в гальюне...
Однажды его настигли бедолаги распространители, такие же солдатики как и он сам. Несчастный страдалец, проклиная мучителей, заплатил за билет, но не захотел делить его ни с кем. Чертыхаясь и кляня судьбу, отсчитал полную стоимость медяками, спихивая "серебро" обратно в недра кармана. Поохал и заховал приобретение в глубинах замасленного, напяленного поверх телогрейки хэбэ.
Не было на свете человека, ждавшего тиража лоттореи с таким нетерпением как Семеняк. Он первым встречал почтальона, вырывал из сумки газету и не найдя таблицы розыгрыша, откидывал в сторону, с рычанием обманутого пса, которому вместо кости подсунули палку.
Все посмеялись, привыкли и забыли о причине его гнева. Но однажды, офицеры, травящиее в дежурке анекдоты в ожидании автобуса, были оглушены грохотом солдатских сапог, ураганом пронесшихся по лестнице.
Опережая всех, огромными скачками, нелепо вихляя на бегу ногами в раздолбанных кирзачах, летел Семеняк что-то судорожно зажав в грязном, покрытом коростой и цыпками кулаке одной руки, с газетой в другой. Как спринтер на финише пролетел он не задерживаясь дверь кабинета командира, дверь замполита, боднул головой дверь начштаба и влетел, опередив на секунду своих преследователей.
Семеняк выиграл главный приз - "Волгу" ГАЗ- 24, и единственный человек которому эта паршивая овца доверила свой клад был майор Иванов. Начальник штаба не поддался на уговоры, более похожие на приказы, начальников разных рангов, прослышавших о выигрыше и желавших, так или иначе договориться со счастливчиком о продаже лоторейного билета. Майор не дал ни одному из них даже краешком глаза взглянуть на заветную бумажку. Сам Семеняка лишь качал опущенной головой в ответ на все соблазнительные предложения, мол ничего не знаю и не ведаю. Так и тянулось до приезда в часть Семеняки-старшего, отца, такого же бледного и угрюмого, несмотря на привалившее счастье, как и сын.
Отец с сыном молча поднялись по лестнице, молча вошли в кабинет и вышли через минуту обратно. Семеняк-младший не прощаясь повернул в сторону кочегарки. Старший, надел на голову шляпу зеленого фетра, прихватил в руку кособокий, чуть ли не фанерный, чемоданишко, оставленный в дежурке под роспись офицеру, также молча убыл из расположения части, не пробыв с сыном и пяти минут.
Следом за родственничками из кабинета вышел майор, прошел к умывальнику и долго, тщательно мыл руки, намыливая и протирая каждый палец в отдельности, как бывает если прикоснешься ненароком к чему-то грязному и тебе лично омерзительному.
Глава 3. Ложь большая и ложь маленькая.
Сменяя друг друга словно в слайдоскопе, пролетела в зеркале череда людей, бывших когда-то друзьями и врагами, своими и чужими, просто посторонними личностями, уважаемыми командирами, начальниками и подчиненными, ... замполитами.
Стоп, стоп, стоп... Остановись лента... Вот они, те кто формировал и оттачивал мораль воинов, ковал и перековывал их характеры... Или ломал их беспощадно и безжалостно. Вот такой как есть сижу в своем бейсменте. Далеко от вас, на другом краю земли. Курю спокойно. Оружие чищу. Собираюсь убыть в путешествие. Обеспеченный человек... Спасибо вам дорогие... Земной поклон... Без вас не обошлось... Приняли нас, домашних мальчиков, от пап да мам и научили уму разуму по книжкам, да боьше личным примером...
Насколько хороши, в большинстве своем, оказались строевые командиры, настолько плохи и никчемны были в массе замполиты. Может сказалось на этом подвиде вырождение, естественное при отсутствии свежей крови и новых идей. Может сама старая идеология, входящая в противоречие с реальной политикой, делала ложь основной доминантой сей странной профессии. Все более и более шли в замполиты люди ни к чему остальному в жизни не пригодные, не способные производить качественные вещи, генерировать смелые философские идеи, жующие рутинно, ради благ земных, серую, ни себе, ни другим не интересную жвачку. Ложь становилась постоянным состоянием бытия, а обман - молитвой. Бывает ложь во спасение, ложь - по неведению, ложь во имя. В данном, уникальном историческом случае, наблюдалась ложь по призванию, по мировозрению, по руководящему указанию. Великая ложь на государственном уровне.
Привыкшие обманывать по службе ежедневно и ежечастно политбойцы постепенно становились врунами, лгунами и воришками в частной, повседневной, обыденной жизни, не связанной с исполнением служебных обязанностей. Не все конечно. Встречались, вероятно, и среди них порядочные люди, не сомневаюсь, но самому повидать не довелось.
Все же когда обманывают свои, которым верил, которых уважал - это больнее, чем когда надула, заработала на нас пару тысяч чужая богатая тетка. В детстве, если обманывали старшие парни, лез в бутылку, дрался за правду до крови, хоть случалось такое не часто, а когда партийцы дорогие такое творили, отмалчивался, будто закодированный навеки робостью да молчанием.
Все прошло... Что посеяно, то и выросло.
Да один ли я такой? Ничего подобного, такой же как все. Куда денешся если Ложь стала порядком вещей. Великой народной Правдой. И постепенно переросла в сокровенное таинство новой российской демократии. Как же иначе, ребята? Недаром ее основу составили выходцы из средних и высших эщелонов элиты КПСС, из замполитов, идеологов, философов, преподавателей марксизма-ленинизма, борцов за чистоту... чего угодно от унитазов, до демократических мэрий, думских палат, президентских покоев. Разница между нами есть конечно, они там остались во дворцах, а я здесь в бейсменте... пока.
Чудно, столько лет пробежало, а помню как принимали в пионеры посреди огромного торжественного зала Радиотехнической Академии перед бюстом Ленина. Торжественно играл военный оркестр, несли цветы голенастые девчонки. Салютовали, стоя у пьедестала в белых просвечивающих под прожекторами рубашках и красных галстуках, самые красивые девочки. Ветераны популярно объясняли почему пионерами могут быть только самые лучшие, верные наследники великих традиций. Медленно поднимался по горлу комок сладких слез и хотелось стать самым лучшим, самым сильным, самым умным в ответ на великую честь - быть в рядах пионеров.
Потом оказалось, что приняли весь класс, без исключений, зачислили первостатейных врунов, впустили известных ябед и невдалых недотеп, приняли даже мальчика, который до четвертого класса писал свою фамилию с ошибками и регулярно описывался. Потом его правда перевели в специальную школу для умственно отсталых детей, но пионером. Все дружно оказались самыми лучшими. Чего было стараться? Где те слезы?
Наш отряд носил имя капитана Николая Гастелло. Собирались на квартире Зойки, потому, что это была самая большая в доме изолированная, а не коммунальная квартира, о которой остальные пионеры могли только мечтать. Переписывали в красивые альбомы каллиграфическим почерком биографию Гастелло, вклеивали вырезки из журналов, свои рисунки героического огневого тарана, писали письма родственникам героев. ...
Снилось по ночам небо войны, прорезанное огненными трассами зенитных снарядов, непослушый штурвал в слабых руках отказывался вводить самолет в последнее пике. Змеился по фюзеляжу оранжевыми струйками горящий бензин. Просыпался в ужасе от того, что не смог сделать последнее усилие, а должен был, обязан сделать как пионер, как гражданин, как патриот.
И уже не спалось до утра.
Когда работа была закончена и оформленный альбом доставлен в школу, прошло торжественное собрание отряда совместно с прибывшей из райкома представительной дамой. Широко раскрыв наивные глазенки со стыдом и удивлением смотрели, как гнулась в дугу и лебизила перед сей дамой всегда подтянутая и строгая пионервожатая - наш авторитет, наш наставник в делах чести. Это было неприятно, резало и возмущало душу, прикрытую броней красного галстука.
По завершении торжества, начальственная дама, скороговоркой оттарабанив поздравление, удалилась, небрежно засунув в хозяйственную сумку рядом с бутылками молока и батоном белого пшеничного хлеба наш лелеянный и ухоженный мемориальный альбом памяти Гастелло. Особенно поразило не столько обращение с альбомом, а наличие в сумке белого батона - дело шло к смещению Хрущева и в городе по карточкам довали желтоватый кукурузный хлеб, превращавшийся в колючий жесткий кирпич через пару часов после доставки из пекарни.
Пионерский отряд периодически вдохновляли на очередные героические дела наведывающиеся по разнорядке райкома дяди и тети - то с шефских заводов, то из пединститута, то из Университета. Им было легко вдохновлять нас. Мы были чисты и наивны, истово верили и рвались идти с горящими глазами в тимуровцы, в юннаты, в филателисты, в парашютисты... Но проходила неделя, другая и очередной вдохновитель, успешно отрапортовав где-то в инстанциях о блестящих достижениях по пахоте пионерской целины, исчезал, оставляя отряд в растерянности и удивлении, с несбывшимися мечтами, с закупленными красками, саженцами, кляйсерами для марок. Слава богу обошлось без покупок парашютов.
К приему в комсомол мы были морально подготовлены. Не было комка в горле и волнения. Всё было просто и прозаично - заполни анкету, не забудь фотографию, рекомендации получили автоматически, под копирку, зараннее знали, что в райкоме очередь и надо иметь рупь сорок за билет и значок.
В старом здании райкома скрипели половицы, было душно, бегали ошалелые секретарши и сновали деловые молодые люди с новомодными пластиковыми папочками под мышкой. Все как один в серых пиджачках, белых рубашках с галстуками. Правда у одних пиджачки и рубашки казались почище, поновее, брюки наглаженнее, у других - брючата с пузырями, пиджачки кривенькие, рубашки с серыми каемочками пота, галстучки - скрюченными веревочками.. У первых головы вздернуты гордо и глаза смотрят победно поверх рядовых комсомольских головенок, у других приклонены угодливо, к плечику, а взгляд скромненько устремлен в пол. Все правильно, все по рангу. Зазывали по одному в кабинет, задавали устало, не глядя пару скучных вопросов. Возражений нет? Нет! Поздравляем. Всё - принят. Следующий. Плати бабки, расписывайся, получай значок. Билетик - чуть позже.... Комсомолец.
Комок в горле и светлые слезы пришли в жизнь еще один, последний раз, в день прининесения присяги. Читал ее слова, прижимая к груди автомат. Билось по ветру над головой знамя училища, впервые шел в парадном рассчете торжественного марша. Другим может было и пофигу, а меня достало, проняло это событие как положено, до самых печенок. Подняло на волну счастья. Ведь встал в один строй с отцом, с его друзьями. Так эта волна и донесла меня до сопок Забайкалья.
Отличительной особенностью офицеров-забайкальцев, особо выделявшей их на пляжах, являлся специфический забайкальский загар. По количеству солнечных дней в году, ЗабВО наверное могло поспорить с Сочи. Другое дело, что солнышко на Манжурке грело далеко не так как у Черного моря. У офицеров, проводивших большую часть суток на полигоне, аэродроме, на танкодроме или на директриссе, загорали, естественно, части тела не закрытые полевой формой кисти рук, лицо и шея. Загорали до черноты и загар этот не сходил круглый год. Про других не скажу, но у отрядных политработников загар если и был, то нормальный, курортный, ровненький.
В Забайкалье мне вообще крупно повезло с замполитами - незабываемые типажи, предтечи нынешних сладкоречивых воришек, ну разве, что попроще, погрубее сработанные. Так на то и армейцы, политесу не обучены"с... Эти персонажи было страшно интересно наблюдать в повседневной жизни, особенно после очередного прочтения нетленных трудов Гашека, Ильфа и Петрова, великой "Уловки 22", проглоченных на одном дыхании в долгие зимние вечера.
Ярче всех светится незабвенный образ майора Петронюка. Это была личность еще та! По инерции я испытывал еще уважение , если не к Петронюку лично, то к его титулу, званию. Молодой был, глупый, Гренаду пел, стишки пописывал про комиссаров в пыльных шлемах, про романтику... Еле здержиал слезы читая про Брестскую крепость, комиссара Фомина..., про живых и мертвых.
Вся романтика для товарища замполита заключалась в специально сконструированных и изготовленных карманах шинели. Если в природе существовал рог изобилия наоборот, не выдающий беспредельно, а беспредельно поглощающий, то это были карманы шинели Петронюка. Едва майор появлялся в пределах прямой видимости, солдаты и офицеры начинали лихорадочно осматриваться на предмет всегооткрыто лежащего, не привязанного, или плохо привязанного, неприкрученного, непринайтованного. Все таковое немедленно скидывалось в ящики или судорожно зажималось в руках. Если не успевал - не робщи! Несчастный обладатель "чего-то", причем совершенно безразлично чего, - болтика, гаечного ключа, проволочки, гаечки, лампочки, тумблера, свечи - все что могло поместиться в неистощимом кармане исчезало, прямо таки таяло, дематериализовывалось на глазах бывших владельцев... и исчезало. Ни одна живая душа не могла ткнуть пальцем и сказать - "Отдай!", хотя бы потому, что ни один человек не видел самого действа, а только его сногсшибательный результат!
О замполите ходили легенды, регулярно каждые два - три месяца посылал он в родное село на Полтавщине ящик с "находками", а благодарные родственники, обменивали эти находки с изрядной выгодой у местных механизаторов на разного рода услуги, как-то - вспахать, посеять, сжать и тому подобное. Поговаривали, буд-то обе участвующие в сделке стороны ведут строгий учет и расчет всему доставленному и употребленному, с окончательным подведением баланса во время пребывания товарища замполита в заслуженном отпуску.
Баланс, как водится подводился в местной мутной валюте, отчего обе договаривающиеся стороны не просыхали все тридцать календарных дней и обеспечивали прекрасные воспоминания на следующиее одиннадцать месяцев.
Замполит оказался всеяден, на моих глазах, раз подобрал с земли выброшенную кем-то плетеночку из под красного болгарского вина, продававшегося в красивых пузатых бутылках, сунул в знаменитый карман, а затем полчаса, нудно, повествовал окружающим о полезности находки. О том как удобно хранить в ней лук, какой у нас нехозяйственный народ, разбазаривающий все - от плетеночки, до патронов и пулеметных стволиков. И какие хорошие хозяева он и его верная боевая подруга. Кто знает, может по простоте душевной он и стволики с патронами умудрялся пересылать?
Во времена Петронюка наши плацы, хоздворы, ремонтные зоны, ангары, рулежные и взлетные полосы были идеально очищены от всего мало-мальски имеющего ценность в самогонно-полтавском эквиваленте. Все борттехники, технари наземных расчетов, все водители и механики оказались заморочены так, что их рабочие места, за исключением времени проведения непосредственно регламентных и ремонтных работ, могли поспорить девственной пустынностью со столом незабвенного Жеглова. Да никакому Жеглову не пришло бы в голову уходя прятать в сейф телефон, чернильницу, промакашку и школьную ручку с пером номер 3...
Служили мы в очень веселом месте - в доблестном военном округе ЗАБВО, что переводилось остряками как " Забудь Вернуться Обратно". А так как угораздило попасть в самый дикий, медвежий угол этого заповедника, то благодарное государство не только регулярно платило, но и приплачивало к полетным еще и забайкальские, давало ежемесячно продуктовый паек. Странное дело, при плохих взаимоотношениях с прапорщиком Родионычем пайковых продуктов не хватало одинокому офицеру на неделю, а при хороших, спаенных совместным распитием вожделенного дефицита - с лихвой многодетной офицерской семье на месяц.
В число прочих льгот, входила одна, особенно ценимая. Теперь и верится в нечто подобное с трудом. Рассказываешь знакомым американцам, а они, бедные, таращат глазенки, напрягают мозги, не могут понять - плакать или смеяться надо. Сопереживать или восхищаться непомерно здоровым идиотизмом советского человека. Льгота эта - подписка на многотомные книжные издания. Тоесть просто покупка массы книг! Ничего себе бенифит, думают американцы, лишь из вежливости не крутя пальцем у виска. Пойди в магазин и закупай на радость продавцам и издателям. Заказывай недостающее на худой конец.
Никогда не понять им, рожденным свободными, что значили книги для нас, для которых даже выезд в солнечную Болгарию, в принципе возможный на гражданке, был практически так же достижим как и полет в космос. Теоретический шанс существовал, но практически равнялся нулю... Поэтому, для офицерского корпуса книги служили машиной времени и магическим ковром-самолетом одновременно.
Когда закрывались глаза и выпадала на казенное одеяло потяжелевшая книга, жизнь ее героев продолжалась в цветных ярких снах молодых лейтенантов, в черно-белых, усталых сновидениях майоров и полковников, в романтических дремах молодых вольнонаемных девушек - писарей, солдаток, медсестричек, в дерзких мечтах офицерских жен, томящихся в четырех стенах от вынужденного безделья.
А, может не все так уж плохо было? Может хоть какая - то часть казенных людей не спилась, не сошла с ума долгими зимними вечерами, когда за окнами свистел по безлесым и бесснежным сопкам Манжурки сметающий все на своем пути ледяной вихрь, когда размораживались и лопались радиаторы тягачей и автомобилей, трубы теплоцентралей. На долгие месяцы превращались почты, Дома Офицеров, клубы и бани в вымершие, заиндивевшие, заледеневшие до весны катки. В такие зимы все отопление в квартирах офицеров держалось на самодельных электрических обогревателях, основой каковых служили принесенные тайком из частей нагревательные элементы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
Загрузка...