Сухинов Сергей - Звездный Волк - 3. Война Звездных Волков http://www.libok.net/writer/2572/kniga/27917/suhinov_sergey/zvezdnyiy_volk_-_3_voyna_zvezdnyih_volkov 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


***
Может раньше и были они другими, может и правду писали и пели о комиссарах. Кто знает? Те о ком пели, те кто эти песни слагали уже давно померли. Спросить не с кого .... Спросить не у кого. ... Разве у диназавра или мамонта спросишь - " Чего это вы братцы повымирать решили? С какого такого горя?"
Теперь в категорию счастливцев, ранее ограниченную на Русси дураками, пьяными и юродивыми, прочно поместились, растолкав, потеснив прошлых обитателей, замполиты и политработнички всех мастей, рангов и званий - все более-менее шустрые бывшие секретари всех Цеков КПССов, ВЛКСМов, профсоюзов и протчие, от Ельцина, чрез Шеварнадзе и Кавказкий хребет, вдоль Алиева, Назарбаева, и Среднюю Азию, дальше, дальше - до самого Тихого Океана, через журнал "Коммунист", скромнейших партай-генноссе и идеологов, сквозь кафедры марксизма-ленинзма с идейно-выдержанной профессурой... кончая, комсомольскими активистами с затуманненным КГБ прошлым, олигархами, главарями боевиков, авиационными генералами, полковниками-артиллеристами. ... тоже наверняка примерными партийцами в прошлом.
Сменили партай-генноссе вывески, партии, убеждения. Вчерашние верные Ленинцы, Сталинцы, ...- Горбачевцы - сегодня ... да кто угодно! Ну, просто День Чудес в Стране Непуганных Идиотов! Вчера еще главный идеолог социализма-коммунизма, пылкий оратор и стойкий борец, а сегодня поутру проснулись - и, здрастьи Вам, тот же петрушка, не сменив даже костюмчика и галстушка, уже первый зазывала в демократическом балаганчике. За другие фокусы агитирует обалдевшую публику. И не хочешь, а поверишь, что Партия - это цвет нации. Все первейшие прохиндеи - ее, родимой, центровые кадры, а значит "Ум" и, пардон, "Честь-Совесть". Чего же мне стыдиться, господа хорошие? Да мне до вас еще тянуться и тянуться... Но не стану. Хватит. Остановлюсь на достигнутом. И так тошно... Пошли вы все...
Вынырнул из зеркала в день сегодняшний. В котором нет замполита, Забайкалья, а есть брайтоновский бейсмент где чищу, любовно оглаживаю детали невинного в преступлениях пистолета.
Но чего терять время? Пока совершают пальцы обряд ритуального прощания с оружием, нырну-ка вновь в прошлое, пусть туманное, как покрытое патиной, местами засиженное мухами зеркало на стене.
Зеркало не старое вовсе, просто чиповое, дешевое, сделанное в Китае. Местами мутное... А местами, ничего, нормальное.
Вот опять пришло прошлое ... Другое. ... Дорогое. ... Заветное.
Глава 4. Вероника.
Вертолет медленно плыл над просторами казахстанской целины, могучим рокотом движков распугивал живность на берегах степных озер, поднимая в небо несчитанные стада жирнючих гусей. Птицы были настолько тяжелыми и ленивыми, что после долгого грузного разбега находили сил отлететь всего на несколько метров где и приземляись, устало переваливаясь с бока на бок. Гусаки демонстрировали полное презрение к шумному страннику и полное удовлетворение от жизни. С высоты полета кишащие птицей берега озер казались покрытыми грязно белой пеной, расплескивающейся все дальше и дальше от нашего курса.
Тот год начала семидесятых был славен невиданным целинным урожаем. Дорогой Леонид Ильич откликнувшись на призыв о помощи уважаемого кунака товарища Кунаева, послал на помощь Казахстану тысячи военных машин с водителями, десятки тысяч солдат и офицеров, сотни ремонтных летучек, бензовозов, походных кухонь, десятки вертолетов с экипажами. Все это воиство, снятое с боевых дежурств, оторванное от учебы, даже командированное из района полыхающей очагами перестрелок и провокаций китайской границы, частично призванное из запаса, лишенное дисциплины, жесткого распорядка дня, привычной военной среды, тихо спивалось и деградировало, упешно разнося после окончания страды бациллу разложения в места постоянной дислокации Армии и Флота.
Причины были множественны и взаимосвязаны. Но самая главная, Первопричина всего лежала на земле в грязи. В прямом смысле слова, валялась под ногами. Имя ее было - Хлеб.
От последнего солдата, призванного из неэлектрофицированной таежной заимки, до генерала все знали, что стране не хватало зерна, что пшеницу за золото покупали за границей. В воинских эшелонах, по мере следования к Казахстану, ежедневно проводились инструктажи личного состава об правильном уплотнении кузовов, о применении пологов, о десятках способов предотвращения потери даже одного зернышка. Зампотехи твердили о бережной эксплуатации техники, замполиты - о политической стороне кампании и поощрении отличившихся. Реальность быстро добила остаточные иллюзии.
Обочины дорог в Тургайской области колосились золотой пшеницей, никем никогда не сеянной, но проросшей после прошлогодней ударной битвы за урожай. Пшеница, потерянная людьми и развеянная ветром вдоль степных дорог, ничуть не отличалась от посеянной и взращенной на полях, тянущихся во все стороны света от горизонта до горизонта. Пшеница стояла золотой стеной, тяжело катя валы под порывами ласкового летнего ветра. Красивые колосья, полные крупных, одно в одно, как на подбор зерен радовали взгляд. Пшеничные поля, не прерываемые межами, дозревали под лучами щедрого казахстанского солнца. Казалось зерна одного только Тургая хватит для всей страны, больше не прийдется унижаться и покупать зерно за бугром.
Сверху видно многое. С горечью наблюдали хилую однопутку, сверкающую пустынными рельсами среди хлебных полей. Высмотрели только три более менее приличных шоссейных дороги на всю область. Всего один единственный небольшой элеватор в Аркалыке - столице пшеничного края. Даже мы, люди далекие от сельского хозяйства поняли, что зерна во много раз больше чем предполагалась для этого элеватора, узрели полное отсутствие возможностей вывезти собранное богатство в другие области. Набравшись смелости я задал этот вопрос полковнику Пагаряну, начальнику оперативной группы округа.
- Ты, наверное, первый раз на целине? Не знаешь еще - наше дело возить, а куда возить, зачем возить, это не наше дело. Это дело местных властей. Найдут, разберутся, не беспокойся. Ишь, государственный муж нашелся! Ты знай - летай. Понял, да?
- Так точно, товарищ полковник! - Ответил, разобрав из пылкой тирады только то, что лично полковнику все целинные дела давно и крупно "по сараю".
В первые дни жатвы, разогретые призывами, возможными поощрениями, обещанными отпусками и премиями, солдатики пахали на совесть, тщательно укутывая россыпи золотого зерна брезентами, стягивая тенты веревками, уплотняя кузова армейских "Газонов" и "Зилков". Они лихо подавали машины к красавцам комбайнам, идущим по полям и скрывающимся за горизонтом в сопровождении степных богатырей - "Кировцев". Действительно старались на совесть.
На пятый день страды жалкий Аркалыкский элеватор оказался забит под самую крышу и перестал принимать зерно свозимое армией по жутким, раздолбанным дорогам со всей области. Тогда по приказу свыше зерно начали "скирдовать" на бетонных площадках, прикрывая от дождя и ветра брезентами. Но зерно неумолимо набирало влагу и прело, тлело, вспыхивало. Все это происходило на виду у солдат, мотающихся взад-вперед с красными от недосыпа глазами. Потеряв цель люди начали сдавать.
Участились аварии, водители стали работать спустя рукава. Да и какой смысл уплотнять кузова, карячиться с брезентами и веревками, когда доставляемое зерно изначально обречено на медленное, но верное уничтожение. Видя пропадающую пшеницу, солдаты потихоньку начали приторговывать пшеницей. Ясное дело, левые деньги быстро пропивались. На дорогах появились пьяные, расхристанные, неуправляемые. Армейские автопоезда сменили отдельные, мотающиеся в разных направлениях, неизвестно для чего и зачем автомобили. Так зарождался и год от года наростал всесоюзный бардак.
Опергруппа попыталась принять решительные меры и навести порядок. Естественно, была назначена инспекция под руководством полковника. Попал под нее и гарнизонный автобат. Случилось, что за два дня до проверки вертолет пошел туда с грузом запчастей и деталей электрооборудования для автомобилей, износившихся от суетного мотания по дорогам.
Батальон, собранный с миру по нитке, из солдат разных частей и подразделенй стоял в казахской деревеньке с гордым интернациональным названием "Коммунизм жолы!" и занимался в основном уничтожением гусей, разводимых местными невдалыми хлеборобами в свободное от страды время. Хлеборобы из местных казахов были, прямо скажем, неважнецкие, поэтому им все время помогали "старшие братья". Представители одной российской области пахали, другой сеяли, третьи приезжали боронить. Однажды не доглядели заезжие помощники, не учли местного колорита. Овцы залезли в тучные хлеба, обожрались, потравили зеленое зерно. Результат был весьма печален, раздуло бедных животных так, что полопалась кожа. В итоге - ни овечек, ни пшеницы. После этого случая и овец и казахов держали от греха, то-есть от посевной-уборочной, подальше. Земля была щедра и все прощала, давая богатые урожаи. Казахи благосклонно принимали помощь не отвлекаясь по пустякам от привычных дел, под осень получали призы, грамоты, переходящие знамена, ордена и медали.
Аборигены жили счастливо и мирно выращивали гусей. Не для еды, не на мясо. Упаси Бог! Гусей ощипывали на пух! Причем ощипывался не весь гусь - в этом случае это был бы уже не пух, а некондиционное перо. Ощипывалась только его нежная шейка. Производилась сия операция, естественно, без наркоза вот почему крики и вопли были первое, что мы услышали после остановки винтов вертолета. Бедные гуси после экзекуции не узнавали друг дружку, шипели на весь мир, шарахались от соплеменников как от приведений. Так сквозь море гусей и океан горестных стенаний экипаж прошел к штабному помещению.
В столовой нас угостили контрабадной гусятинкой, запеченной в глине. Мясцо оказалось нежным и ароматным. История гусиной охоты - романтичной и разбойной.
Птиц в округе наблюдалось много, очень много, тысячи. Только раньше было больше, до прибытия неголодного, но истосковавшегося по вкусненькому, здорового пожрать воинства. Правда гуси находились под мощной охраной местного населения, да и сами были созданиями крупными, способными за себя постоять. Первые схватки окончились позорным бегством солдатиков под совместным напором цивильных граждан и свирепо шипящих гусей.
Гуси отчаянно щипались, а казахи кидались первым, что попадалось под руки. Иногда попадались кизяки, иногда - камни и палки. В первом случае здорово пахло, во втором здорово болело. Надо отдать должное победителям, ни гуси ни казахи не жаловались на солдатиков начальству. По причине не способности изъясняться на великом и могучем русском языке.
Победив в первых сражениях местные жители зазнались и перестали обращать внимание на пришлых разбойничков. Как оказалось - зря. Русский солдат - самый непобедимый солдат в мире, а его сноровка и настойчивость в достижении поставленной цели навечно вошла в скрижали мирового военного-кухонного искусства. Как-то - "Солдат и из топора суп сварит", "Солдат и из табуретки самогон нагонит", а уж из гуся...
На кухне в автобате служил Алик, армянин из Карабаха. Великий кухонный кудесник. Даже из казенного припаса умудрялся готовить так, что все ели с удовольствием да похваливали. Алик повадился набирать в карманы камешков-голышей и идти себе, в телогреечке нараспашку, посвистывая тихонько армянскую народную песенку, вечерком мимо гусей. Гуси его конечно в упор не замечали, игнорировали, не уважали вобщем, посему горько расплачивались за грубый просчет. Подойдя на растояние прямого броска Алик резким, неуловимым движением бросал камень в голову ближайшего общипанного гордеца. Если бросок оказывался удачным, то гусек испускал короткий стон, обреченно закатывал глаза и брякался наземь. После чего скрывался под телогреечкой.
Гусь пойман. Все тихо. На месте преступления ни крови ни перьев. Это хорошо. Но как ощипать тушку? Где спрятать следы убийства? И тут советский солдат находит единственно возможное, правильное решение - закатывает гуська в глину, которой везде навалом, и жарит в костре не гусика а этакую славную глинянную чурку. Как только глиняная корочка зарумянится, глина раскалывается и отходит вместе с перьями. Деликатесс готов к немедленному употреблению.
Дегустировали гуська в избранном обществе комбата, замполита и зампотеха под водочку, дымя душанбинским "Беломором", неведомо как забредшим в глушь Тургайских степей, под музыку, льющуюся из зеленого чрева армейского переносного приемника, выставленного местным замполитом на стол в качестве посильного вклада в застолье.
Комбат и его боевые замы глушили водку под безутешные причитания наступают, мол, последние их денечки. Плакала их премия, а после прибытия комиссии, ждет их всех капитальный втык. Полетят бедные-несчастные, с целины словно те гуси, с выговорами в клювиках, это - верняк. А самое страшное слетят у кой кого и звездочки с погон.
- Пагарян, зараза, проверяет технику как на смотру. Все ему беленькие ободки подавай, черненькие скаты, красочку гладенькую, колодочки целенькие, чистенькие, грибочки, повязочки, а где мы ему гаду найдем целенькие, да чистенькие? У нас все больше грязненькие да битенькие, да бойцы расхристанные и пьяненькие. Капец нам приходит.
- Да ведь два дня впереди, - удивился наш командир, - хорошо взяться, так можно подготовиться, проскочить проверку на ура, со свистом. Ну залейте комиссии глаза водярой, запудрите мозги показателями, вотрите очки наглядной агитацией, на худой конец. Объявите бойцам отпуск не после возвращения в часть, а сразу после проверки, скажем по одному из взвода, кто проскочит без замечаний, можно и по два для верности, а там видно будет. Сколько у вас побитых машин?
- Да штук пятнадцать с помятыми кабинами, крыльями, с побитыми бортами.
- Так поставь их на колодки в задних рядах, а в первых - те что на ходу, целые. Посыпь песком дорожки. Разведи мел - намалюй белые ободки на скатах, хэбе бойцов в бензинчике простирни, самих в баню - вот и порядок. Дай ножницы - они сами себя без парикмахера постригут.
- Ты, что полковника не знаешь? Он с заднего ряда начнет смотреть, еще больший втык даст. - Грустно промолвил зампотех.
- Слушай, что ты нам ставишь, если проскочишь проверку? - спросил я.
- Если проскочим, - ставлю ящик пива, трех жареных гусей и показываю райский уголок для пикника - озеро, чистое как слеза, трава, роща. На пол-пути между Аркалыком и Тургаем. Мало кто знает. Заповедные места.
- Годится капитан, заметано. Замполит, тащи сюда весь ватман, клей, ножницы, а ты, зампотех выбери по одной абсолютно целой машине каждой марки, ну там "ГАЗ-66", "ЗИЛ-130" , что там у тебя еще побито. Поставь солдатиков тщательно их вымыть. Затем растащи тягачом, если не на ходу, своих битых инвалидов в центр парка - будем их лечить. Тащи сюда изоленту, краску, кисти...
- Знаешь, ведь у нас краскопульт есть, - оживился зампотех.
- Давай, давай, - поддержали меня пилоты, поняв гениальность идеи. Таким образом я чинил желающим автолюбителям "Жигули", ввиду абсолютного отсутствия запасных кузовных деталей.
Через час нас торжественно пригласили к первым отмытым жертвам дорог. В основном это были "Шестьдесят-шестые" газоны, с вмятинами на крышах, крыльях и кабинах. Рядом стоял, блестя краской, отдраенный и высушенный образец - целехонький, на удивление ухоженный автомобиль, лобовое стекло которого украшала алая звездочка отличника жатвы. Водитель был под стать авто, в хорошо подогнанной по фигуре форме, с подшитым подворотничком, в начищенных сапогах, с комсомольским значком на груди. Парень разительно отличался от остальной солдатской массы, облаченной в замызганное обмундирование, с грязными, забывшими о щетке сапогами. Я назначил бравого молодца помощником. И не ошибся, сибиряк из Усть-Катава оказался на редкость старательным, аккуратным и понятливым человеком. Да к тому же женатым и страстно желающим смотаться домой в отпуск.
Вдвоем мы осматривали очередного инвалида и определяли наиболее побитое место, а затем, брали лист ватмана, мочили в корытце с водой и плотно прикладывали к соответствующей чистой и целой поверхности образцового автомобиля. Разглаживая плавными движениями, заставляли влажный ватман принимать форму крыла или двери. Затем закрепляли и оставляли сохнуть
Под казахстанским солнцем, на легком ветерочке, ватман сох быстро. Сухую деталь снимали и устанавливали поверх вмятины на битом инвалиде, закрепляя по краю изолентой. На последнем этапе вся кабина, включая изоленту и ватман, задувалось краской из краскопульта. После успешного восстановления первого газона, скептики и бурчалы оказались посрамлены и поверили в успех предприятия.
Солдатики разбились на бригады. Одни домкратами поднимали несчастные машины на чурбаки - так любимы полковником подставки. Другие творили бумажные крылья и другие кузовные "детали", третьи приклеивали сотворенное, четвертые красили, пятые - наводили марафет, черня скаты солдатским вонючим гуталином, нанося разведенным мелом белые, ласкающие начальственный глаз ободки на колеса....
Через три дня батальон получил переходящее знамя. Воспрянувшее духом начальство - благодарность и премию. Наш экипаж пил пиво и ел гусятину на берегу дивного оазиса. Командир разрешил мне выпить только полбутылки пивка. Сказал, что предстоит ответственная работа.
Обратно неторопливо летели над шоссе, служившим отличным ориентиром. Мне выпало, в виде поощрения, самое любимое дело - сидел в кокпите на месте командира и вел вертушку, наблюдая сверху за серой лентой, бесконечной и унылой, изредка оживляемой ползущими караванами армейских грузовиков с зерном.
Дело в том, что поступал я в военное училище летчиков, но только успел проучиться первый семестр, как училище в кутерьме хрущевских преобразований оказалось спешно реорганизованно в вертолетное. Старшие курсы распределили по другим летным училищам, а оставшихся начали спешно переучивать управлять вертолетами, довольно экзотическими летательными аппаратами в то время. Едва успели курсанты совершить по несколько полетов с инструктором, как оказалось, что для обслуживания новой техники в войсках нет специалистов. Прошла очередная реорганизация и мы стали уже не пилотами, а борттехниками. Учебные вертолеты превратились в наглядные пособия, а сами курсанты вместо того, чтобы летать на винтокрылых машинах в небе, стали ползать под ними на земле. Стоит ли упоминать, что нашего желания учиться на технарей никто не спрашивал. Присягу приняли? Приняли. Родине нужны специалисты? Нужны. Вопросы есть? Вопросов нет.
Попав в вертолетный отряд я немного хулиганил. В пределах допустимого. Не переходя границ дозволенного. Так, рулил иногда потихоньку, под видом опробывания тормозов, проверки гидравлики, регулировки движка. Но уж, прямо невмочь, хотелось летать самому.
Будучи в нормальных отношениях с командиром отряда, долго летая его борттехником, проговорился о том, что несколько раз поднимал вертолет в училище, летал с инструктором. Попросил его добро на рулежку после обслуживания. Командир дал добро, а однажды, прийдя к машине в свободное от полетов время, предложил попробывать подвзлететь. Зависнуть. Получилось. Прошли по кругу. Сели. Командир подстраховывал, учил. Брал на себя ответственность. Время от времени командир проводил со мной урок, другой. Объяснял технику пилотирования. Давал изучать наставления, инструкции. Оправдывал нелегальные занятия говоря, что в жизни все может пригодится.
В небе целины контроль за полетами ослабел. Вот почему в тот день именно я вел машину, а командир отдыхал в кресле второго пилота. Погода выдалась превосходная. Ориентир - надежный. Второй пилот сидел за нашими спинами травя анекдоты и догрызая между делом огромную гусиную ногу.
Прямо по курсу обозначился приткнувшийся к обочине мотоцикл и рядом отчаянно машущая руками фигурка.
- Гражданский поломался. - высказал свое мнение второй пилот. Прийдется мужику крепко попотеть, или тряхнуть мошной - до города полста кэмэ.
- Это не мужик, а тетка, - поправил его командир.
Действительно, фигурка сняла красный мотошлем, рассыпав ворох белокурых волос и принялась размахивать шлемом словно стоп-сигналом перед очередной автоколонной. Но машины шли не останавливаясь. Водители знали о зверствующей в области комиссии и никому не светило попасться за нарушении приказа о движении колонн. Расправа с нарушителями была проста, неотвратна и происходила прямо на месте преступления - водительские права пробивались монтировкой. Это было жестоко, но действенно. Большинство водителей только и умело в жизни, что крутить баранку, а права служили единственным документом для получении работы на гражданке.
- Нет, - заупрямился второй пилот, - мужик с длинными волосами, хиппи называется.
- А вот и не мужик, - настаивал командир, взял управление на себя и закладывая вираж облетел мотоцикл по кругу. - Ставлю бутылку, тетка!
- Давайте сядем, - предложил я, подводя черту, - и все выясним.
- Садись, согласился командир, - ты сегодня у нас водила.
Колонна прошла. Выбрав подходящее место на обочине, сбросил газ и довольно прилично совершил посадку, коснувшись земли необыкновенно мягко, без тычка и прокатки, словно сам командир. Второй пилот радостно осклабился и в знак одобрения поднял большой палец.
Ротор еще продолжал по инерции вращаться, когда к машине, пригибаясь под струей воздуха, треплющего пряди чуть вьющихся белокурых волос, подбежала стройная девушка одетая в черную кожанку и темные обтягивающие брюки.
- Ребята, спасайте! - вскинула к кабине карие глаза, сияющие на загорелом лице, под неожиданными у блондинки темными бровями. Обращалась мотоциклистка ко мне, сидящему на пилотском кресле, приняв за старшего, молитвенно сложив руки, перед грудью. Командир подмигнул, мол принимай игру на себя.
- В чем дело девушка? - строгим голосом прокричал в ответ через форточку кабины, нахмурив брови, стараясь придать грозное выражение лицу. Почему нарушаем правила дорожного движения, препятствуем прохождению воинских автоколонн с секретным стратегическим грузом, следующим в закрома Родины?
Девушка не приняла игры, радость на лице мгновенно сменилась расстерянностью, скорее обреченностью. Она повернулась к нам спиной, как бы собираясь уходить, сделала один неверный шажок, другой, остановилась и зарыдала. Дело явно выходило за предполагаемые, дозволенные приличием, рамки армейской шутки, этакого легкого авиационного флирта и принимало серьезный оборот.
Командир легонько толкнул в плечо, мол пойди успокой и разберись. Делать нечего, протиснулся в кабину, откатил дверку и выскочил на обочину шоссе.
Девушка плакала, уткнувшись лицом в ладони, плечи ее кожанки ходили ходуном от несдерживаемых, горьких рыданий.
- Извините, девушка, я не хотел Вас напугать или обидеть. Просто решил подшутить. Прошу прощения если шутка вышла неудачной. Конечно же мы Вам поможем. Не волнуйтесь, все плохое - позади. - произнес, постаравшись придать своему голосу интонации моей детсадовской воспитательницы. Не помогло - рыдания не прекратились. Плечи по прежнему вздрагивали, а вся понурая девичья фигурка представляла собой воистину мировую скорбь.
- Ну, в чем дело, рассказывайте. - Взял девицу за плечи и тихонько развернул к себе. Знал бы я, что делаю!
Девушка оторвала лицо от ладошек и подняла на меня глаза, полные тоски и невыразимой печали. Глаза нездешние, какие-то древние, восточные, резко, но прекрасно контрастирующие с белокурыми волосами и загорелым, юным лицом. Взгляд этих прекрасных глаз вошел в меня раскаленной иглой. Пронзил сверху донизу, пришпилил как жука на картонку юнната, раз и навсегда. Задохнулся сладким комком восторга, не в силах произнести больше ни одного звука. Голову, грудь, легкие, желудок - все мое существо вдруг заполнило радостное тепло, неведомая истома. Ноги стали ватными. Голова - закружилась.
До сих пор я только думал, что бывал влюблен. Это происходило довольно часто и быстро, безболезненно проходило. Теперь ощутил, что все ранее испытанное не имело ничего общего с любовью. Любовь пришла здесь, сейчас, неожиданно настигла в этой дикой Тургайской степи и стало страшно, насколько сильным оказалось это чувство. Стоял остолбенелый, не в силах пошевилиться. А девушка все смотрела не отрываясь мне в лицо и слезы текли, оставляя светлые дорожки на запыленных шеках.
Не зная что делать дальше в подобных случаях, поднял тяжелую, непослушную руку и неуклюже погладил белокурую головку. Вспомнил о наличии в заднем кармане брюк носового, редко употребляемого платка, вытянул его за уголок и промокнул сначала один, а затем второй глазик.
- Я больше не буду плакать, - пообещала девушка, улыбнувшись, странной, немного ассиметричной, кажущейся от этого иронической полу-улыбкой. Взяла из моих рук платок, скептически оценила его стерильность, однако решилась и вытерла лицо. На секундочку задумалась, высморкала аккуратный, с едва заметной горбинкой носик и машинально сунула платок в боковой карман куртки.
- Так в чем беда? - спросил я, приходя понемногу в себя и любуясь ею, ее движениями, гордой линией шеи, стройной фигурой.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
Загрузка...