Торопов Евгений - Марсианская Любовь http://www.libok.net/writer/2056/kniga/5054/toropov_evgeniy/marsianskaya_lyubov 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Ты счастлив в Армии, с друзьями, в небе... Это совсем другое, иные отношения между людьми. Узы братства, корпоративности наконец. Вы оторваны от земной жизни в своем вертолете, гарнизоне на краю света... Будет ужасно, если жизнь разорвет эти зыбкие стены и ворвется в ваш мир, как она разрушила мой дом и ворвалась в мою жизнь. Не дай бог вам этого. Летай, служи и будь счастлив. Но это потом. Сегодня - у нас свадьба, медовый месяц и ... супружеская жизнь до самого утра. Я беру тебя замуж мой герой, мой суженый, мой любимый...
Она не выдержала и разрыдалась.
Мы любили ... Мы не выпускали друг друга из объятий всю ночь. Распухшие губы щипала соль слез, но они были сладки от счастья. И волосы ее источали мед. ... Глаза сверкали словно черные агаты... Ее кожа была нежна как атлас... Под утро бархатная ночь сменилась мутным тусклым рассветом.
- Не спи, ну не засыпай. Уже светает. Еще несколько часов и ты уйдешь навсегда, мой муж.
И плакал я от бессилия удержать счастье. А её глаза были сухи и не внимала она моим доводам. Доводам рассудка.
- Увольняйся из Армии. Я пришлю тебе вызов и ты приедешь ко мне. Я буду ждать тебя всю жизнь, муж мой. Ты приедишь и я научу тебя языку, ты будишь учиться, а я работать. Потом ты станешь летчиком и будешь летать, а я ждать тебя с детьми в нашем доме. Ведь у нас будут дети. Столько сколько ты захочешь. Мы объездим весь мир. Побываем в музеях всего света. Лувре, Ватикане, Венеции, Лондоне... Будем купаться на Гавайях, Ривьере... Обещай мне, любимый...
Она заплакала и лицо ее стало мокрым от безнадежных слез расставания, и доводы ее сердца разбивались о панцырь моего долга. Высохли мои слезы, но не прекращалась наша любовь, рвущая на части сердца, сминающая чувства. И никто не мог уступить. Долг и любовь, вера и разочарование , честь и безверие...
На улице рассвело и свет прогнал по углам комнаты остатки ночного таинственного ведовства.
- Ты уходишь, - сказала Вероника. - Пойди прийми душ, освежись немного.
В коридоре меня догнал ее отчаянный крик - Постой! Вернись!
Я вбежал обратно. Вероника нагая, с растрепанными волосами, распухшими, широкими, раплющенными поцелуями губами, зареванными, полными слез несчастными глазами бросилась мне на грудь.
- Нет, не сегодня. Пусть сегодня на твоем теле остаются следы моих рук, моих поцелуев, моего тела,... мой запах. И я сохраню тебя... хотя-бы еще на день. Она отодвинулась от меня, отстранила от себя, не дала приблизиться вновь. - Тебе пора. Одевайся и уходи.
Жена смотрела как я одеваюсь и впитывала меня глазами. Было неловко, жутко от ее взгляда. Я путался в одежде, торопился. А она смотрела и смотрела, зажав рукой рот, не отрываясь, не скрывая своей наготы. Вставшее в полный рост степное казахстанское солнце, разогнавшее болотную мороку предрассветной дымки освещало ее фигуру, сушило слезы, золотило нежную кожу с незагоревшими полосками.
- Ты прекрасна, жена моя! Моя любимая, мое чудо.
- Я люблю тебя, мой муж!
- Я люблю тебя, Вероника, жена моя.
Нагая, она подошла ко мне, взяла за руку и повела ко входной двери. Распахнула ее настежь, не стесняясь и не боясь ни черта, ни бога, ни людей.
- Иди, не искушай моих сил, лейтенант. Вперед!
Я сделал шаг за порог и переступил его.
Вероника стояла в проеме двери словно невиданной красоты статуя античной богини.
- Постой, я сейчас... - Она метнулась назад, присела перед стоящим в прихожей продырявленным пулей рюкзаком, развязала одним рывком шнур, вырвала и протянула мне простреленного Рембрандта. - Помни меня!
Я лихорадочно зашарил по карманам. В боковом обнаружил то, что искал - конверт из плотной черной бумаги. В нем начальник штаба вернул лишнюю, забракованную фотографию, одну из нескольких принесенных для вкладыша в личное дело. В последний день перед отлетом на целину, в спешке и суете, я умудрился получить отпечатки в фотоателье и занести майору в кабинет.
Выхватил черный конвертик и подал Вероники, одновременно принимая из ее напряженных пальцев Рембрандта.
- Постой! - Хотелось кричать, но горькие пересохшие губы смогли только прошептать. - Не надо!
На лестнице раздались торопливые шаги. Люди шли на работу. Вероника стояла и не отрываясь смотрела на меня. Слезы высохли в ее глазах. Я закрыл дверь, прикрывая ее от нескромных взглядов. Щелкнул, захлопываясь дверной автоматический жестокий английский замок.
Люди прошли вниз удивленно поглядывая на меня, спустились на пролет ниже, постепенно уменьшаясь в размере, скрываясь в пустоте лестницы. По колено, по грудь, по плечи... Я кинулся к двери. Толкнул ее. Замок не открывался. Надо было что-то делать, решать, находить новые слова. Но ничего разумного не приходило в голову. Достал из кармана начатую пачку сигарет. Почему-то зажигалку Вероники. Сел на ступеньку лестницы ведущей вниз. Закурил. Взглянул на часы. Докурил сигарету. Вмял бычок в шершавую бетонную поверхность. Еще раз пнул ногой дверь. Тишина. Взял под мышку том Рембрандта и пошел вниз...
У домика диспетчерской службы меня встретил командир. Взглянул. Покачал неодобрительно головой, вздохнул. Я сел на скамейку возле входа. Закурил. Голова была пуста. Ни одной самой паршивой мысли не вилось в башке. Только в ушах то нарастал, то спадал гул. Солнце пригревало. Глаза слипались. Веки становились просто неподъемными.
На плечо опустилась ладонь командира.
- Пора. Пошли.
Кое-как доплелся к вертолету. Машина была уже загружена и готова к вылету. Поднялись на борт. Машинально, на автопилоте проделал все положенное при взлете. После запуска двигателей, командир протянув руку указал мне на салон. Кивнул капитану. Тот достал полбутылки водки, шлепком ладони по донцу выбил пробку.
- Пей! Это лекарство, - протянул мне, - до дна.
Выпил водку не ощущая вкуса, не чувствуя крепости. Но стало вдруг проще и теплее. Начало спадать нервное напряжение последних дней. На смену душевной опустошенности навалилась обычная физическая усталость.
Капитан забрал пустую бутылку. Спрятал в сумке, приткнутой в углу.
- Ложись на чехлы, накрывайся куртками, брезентом и спи. - Приказал Командир.
Мой мозг повиновался, автоматически, безропотно.
Машина взлетела и взяла курс на Аркалык. Шли, огибая по дуге запретные зоны, где стояли, затаясь среди красной, насыщенной железом земли, укутанные в металлические, противоударные, противопожарные, герметические коконы мертвые до времени стратегические ракеты и приставленные к ним, живые до того же самого момента, ракетчики. Но нам не было дела до них, как и им до нас.
Лежа на чехлах напрасно пытался заснуть. То есть, я страшно хотел спать, но только удавалось провалиться в омут сна, только смыкалось над головой его тихая болотная ряска, как приходил слюнявый мильтон и утыкал пистолет мне в грудь, кривил рот, орал, брызгая слюной...забирал от меня Веронику. Просыпаясь в полубреду, пытался притянуть жену к себе. Но тут же понимал, что ушла,... нету. Прижимал к себе книгу. Старался вдохнуть ее запах, но натыкался только на смесь водочной вони и своего пота. Бессильно откидывался на спину, ворочался на брезенте, сминал под себя жесткими рубцами, свивал жгутом, поджимал ноги, бессознательно принимая позу зародыша в утробе матери, инстинктивно считая такое положение за самое безопасное, ограждающее от внешнего мерзкого мира. Противно и пусто в душе. Но ничего нельзя уже переиначить...
Словно в бреду понеслись вскачь пустые серые дни, перемежающиеся холодными осенними дождями. Экипаж сидел нахохлившись словно подмокшие вороны в дежурке оперативной группы, докуривал болгарские сигареты, через силу пересказывал старые анекдоты. Дождь оставлял на стеклах жирные, медленно сползающие вниз капли. Дороги заволакивало, затягивало мерзкой сизой грязью. Целинная командировка заканчивалась.
Командир не спрашивал, что и как вышло у меня с Вероникой. Он понял, дело с женитьбой пошло наперекосяк, но не зная подробностей не лез зря в душу. Пить больше не разрешал, да и не лежала у меня тогда душа к выпивке. Сохранялась ешё на донышке души надежда.
- Летим в Целинноград. Сообщил командир заходя в дежурку, Последний, заключительный рейс. Потом - сдаем технику и первым бортом домой.
- Твой последний шанс, - Понизил голос и наклонился ко мне. - Найди ее, попроси прощения. Она того стоит.
- За что прощение? - ошалел я от неожиданности.
- А ни за что. Разве поймешь женщин? Молодой еще, не знаешь всех тонкостей обращения со слабым полом. Ты мог не заметить, сказать, пусть невольно, нечто для нее обидное, выходит оскорбил ненароком. Вот. А женщины существа нервные, живут высокими страстями, ранимые очень... Так что, лучше извинись, не вникая в подробности, не пытаясь анализировать. Уверен получится. Если согласится - дам сразу отпуск по семейным обстоятельствам. Женись. Хватай в охапку. Не давай опомниться, волоки в ЗАГС, потом - домой в гарнизон. Там легче будет - все свои. Поможем.
Видимо командир все время обдумывал как мне помочь. Виду не подавал, но план разработал. Другое дело, что сама предпосылка решения была неверной. Не мог он понять всю грустную подоплеку. Знал только мое изложение событий. Видел - девушка красивая, умная, образованная, много видимо натерпевшаяся, лейтенант от неё без ума, совсем покоя лишился, вот и решил помочь. Добрая душа.
Логике вопреки, командиру удалось вновь зажечь во мне искру надежды. К счастью намертво запомнил адрес подруги, который Вероника назвала водителю. Повторял его будто монах молитву. Только бы подруга оказалась дома.
Под улюлюканье капитана, едва остановился винт, я выскочил на поле и понесся в сторону аэровокзала, за которым распологалась стоянка такси. Возле выхода из здания стояла бабка продавая за какие-то безумные деньги букеты желтых осенних цветов. Не торгуясь купил два букета, заскочил в подошедшее такси и назвал заветный адрес.
Торопясь проскакивал пролеты лестницы. Вот эта дверь. Перекинул букеты в одну руку. Постучал. За дверью раздались осторожные, легкие шаги.
- Кто там?
- Знакомый, был у Вас с Вероникой. Вы вспомните. Откройте пожалуйста.
Свет в дверном глазке изчез. Я сделал шаг назад, демонстрируя свой китель, букеты.
- Не бойтесь. Я летчик, старший лейтенант, жених Вероники.
Дверь приоткрылась, показалась обнаженная женская рука, втянула меня в коридор.
- Тише, Вы. Чего раскричались... Жених..., - бурчала женщина зябко натягивая на руки сбившиеся на плечи рукава байкового теплого халата.
- Это - Вам. - Я протянул ей один букет.
- Если второй Веронике, то можете вручить его мне тоже. -Жестко сказала женщина. - Опоздали. Нет ее здесь. Дожали их, друзья-товарищи. Не выдержала. Распродали все за гроши и уехали. Прозевал ты ее, женишок.
Протянутый ей букет вывалился из разжавшихся пальцев на пол.
- Цветы нипричем. Поставлю-ка их в воду. - Она выхватила из моих ослабших рук оставшиеся цветы, подняла свой букет с пола и унесла на кухню.
Я прошел за ней и сел на стул у кухонного стола.
- Курите. - Она придвинула ко мне блюдце со следами погашенных сигарет. - Кстати никогда не дарите любимой женщине желтые цветы. Плохая примета, к разлуке.
- Извините, впервые слышу. Да и не было других в аэропорту. Вы знаете адрес? Куда они поехали?
- Не кудакайте вслед, дороги не будет. А дорога бедолагам предстоит долгая и тяжелая. Выезд из страны семье запретили. ... Не вдаваясь в подробности. С работы они все поувольнялись. Проходу козлы идейные им не давали... собаки. Поняла Вероника, что в этом городе жизни не будет. Собрались побыстрому и уехали на Украину, на родину отца. Кажется в Кременчуг. Адрес обещала прислать как только устроятся. Плакала. Один день - что не должна была тебя отпускать. Другой день - все правильно сделала, не имела права ломать жизнь любимого человека. Такие вот дела. Пишите.
Она взяла с полки школьную тетрадь, шариковую ручку, записала свой адрес и вырвав лист вручила его мне.
- Одно только, - Женщина замялась. - Муж у меня ревнивец, трус и ничтожество. Но, к сожалению, вот такой и другого не предвидится. Сейчас он в командировке. Узнать-то про Веронику он узнает наверняка, а как прореагирует непредсказуемо. Может, лучше если Вы запишите свой адрес и я сама вам напишу. Или это... неудобно?
На следующем листе тетради записал свой адрес и оставил тетрадь на столе.
Глава 7. Офицерская девятка.
Мы вернулись в свой гарнизон. Потянулись обычные нудные будни армейской жизни, скрашенные ожиданием чуда. Но чудо запаздывало. Терпение мое иссякло после первого месяца ожидания и я решился написать письмо в Целиноград.
Ответ не задержался.
Высоким, патетическим тоном анонимный автор предлогал не ронять чести советского воина и не мараться общением с семьей изменников нашей Родины. Сам он, автор, обнаружив в почте письмо от мерзкой предательницы, неблагодарной и аморальной Вероники, не расскрывая и не читая вражеское послание, разорвал на мелкие кусочки и выкинул в помойное ведро. Где этому письму и место. Как место на помойке всем тем, кто... и так далее на двух страницах. Видимо писал муж, выдавив из жены признание или найдя мой адрес в тетрадке на кухне.
Разорвалась последняя нить, связывающая с Вероникой. Сделал еще одну безнадежную попытку срастить разорванные концы. Взял полагающиеся после целины десять суток отпуска и полетел в Кременчуг. Ходил по городу. Спрашивал людей. Наводил справки в адрессном бюро. Все без толку. Исчезла Вероника... Закончилась моя любовь.... Прошла за одну неполную ночь вся семейная жизнь - от медового месяца до расставания.
До этой командировки на целину, будь она неладна, наш экипаж отличался примерным поведением и трезвостью. У командира была семья. У нас с капитаном - находилось чем и без водки заполнить вечера. Он конструировал охотничье снаряжение, заготавливал необходимые припасы к очередной охоте, возился с инструкциями и наставлениями по стрелковому делу. Меня ждали книги, живопись, мир высокого искусства.
Теперь все пошло на перекосяк, в разнос.
На отшибе, за деревьями парка, между госпитальным забором и "Домом Быта" желтело трехэтажное, в неряшливых подтеках, здание офицерского общежития. Не гостиницы - именно, общежития. Гостиница была чистенькой и ухоженной. Недаром называлась "Гостиницей Военного Совета". Жили там люди солидные, временные в нашем гарнизоне. Правда, по традиции проживали здесь и проворовавшиеся, уволенные из Армии и ожидающие суда стройбатовские начальнички. Прибывали они своим ходом, а вот обратно часто убывали под конвоем. Но это - особая статья.
В общежитии превесело обитал холостой офицерский молодняк. По четыре в комнате. Разобравшись, растассовавшись и вновь собравшись приятными, устоявшимися компаниями, они неплохо, но весьма шумно резвились в свободное от службы время. Из-за фанерных дверей комнат орали магнитофоны. По мере движения вдоль коридора от входной лестницы к туалетам и сушилке Битлы сменяли Высоцкого, того в свою очередь Пугачева. Аллу давил "Одноногий король".
Завершала музыкальное соревнование "Печальная подлодка", идущая из глубины домой. Как она прижилась в безводной забайкальской степи - Бог знает. Но если не все пытались эту песню петь, то уж слушали ее все без исключения, обязательно. Только одинокая звезда Анны Герман могла с ней конкурировать в тот год. Чем эти песни трогали души, какие струны сердца отзывались на их слова и музыку?
Раньше я не ходил в общежитие, избегал шумных компаний с обязательным преферансом, коньяком, заумными, пьяными разговорами, с воздухом, синим от сигаретного дыма. Теперь не мог усидеть в своей тихой комнате, не лезло в голову прочитанное в книгах. Тянуло в пахнущее вогкой одеждой, дешевыми сигаретами, водкой, хлопающее фанерными дверями развеселое нутро общаги. Только здесь, среди таких же одиноких сердец, прикрытых одинаковыми защитными рубахами, растегнутыми гимнастерками и распахнутыми кителями, в серо-зеленой однородной массе, терялась моя стонущая боль, уходила как под наркозом в глубь одурманенного сигаретным дымом и коньяком, мозга. Душевная скорбь забивалась под череп, вдавливалась под глазницы, вспыхивала иногда, но постепенно сдавалась, замещаясь утром мутной похмельной головной болью. Простая, привычная и понятная физическая боль ломала и душила боль душевную, ясную, горькую, безысходную. И не было другого лекарства от нее.
Чужие, не родные, не нежные, руки, обнимали мои плечи, ерошили волосы, тянули к себе....
Наш гарнизон отличался не только наличием парка и блюхеровскими домами, но своеобразием торговли винно-водочными товарами. Генерал - начальник гарнизона говорил - "Офицер пьет только коньяк и шампанское. Шампанское исключительно на Новый Год". И не только твердил, но претворял слова в действительность. В магазинах Военторга водки не продавали, как не продовали ничего кроме появляющегося регулярно перед праздниками коньяка и перед Новым Годом - шампанского. Попадалось иногда сухое вино, но продавали его исключительно женщинам, одну бутылку в руки.
Редкие гражданские люди, обитавшие в пристанционном "Кильдыме", перебивались одеколоном, закупая в том-же Военторге "Тройной" картонными упаковками. Люди они были простые, судьбой не избалованные, потомки семеновских и унгерновских казаков, высланных после поражения в боях и отсидки в лагерях. Существовали и другие категории жителей, но всех их так или иначе объединяла связь с казенным домом. Если не сто, то девяносто процентов либо сами отсидели, или родители свое хлебнули.
На землях Забайкальского казачьего войска станишников вывели за годы Советской власти подчистую. Те же кто уцелел не распространялись о своей родословной. Потом, во времена Великой дружбы, жили здесь китайцы, пахали склоны сопок, сеяли чумизу, растили овощи. Границы-то тогда считай и не было так, редкие заставы. Во главе - хорошо если старшина-сверхсрочник. Десяток бойцов на сотню километров. В одну непохожую ночь времен Великой Культурной Революции пришли с той стороны за местными китайцами молодые, воодушевленные идеями Великого Кормчего, ясноглазые, розовощекие, уверенные в правоте своего дела, горящие революционным огнем хунвейбины. Помахали перед раскосыми глазами красными книжечками и увели за собой, словно крысолов увел дудкой крыс. Рассказывали потом, будто уведенных на той стороне передушили словно бешенных, зараженных чужой идеологией крыс. Потом, ясное дело, перебили и ставших ненужными слишком пылких хунвейбинов.
После исхода китайцев остались дома. В одних находили прощальные, жалостные письма, записки к русским друзьям, аккуратно скатанные в рулончики советские деньги, облигации. В других - экскременты на полах, порубленные двери, побитые окна, заложенные в потайные места тухлые куриные яйца, годами источавшие невыносимую вонь. Но печальный конец у всех оказался одинаковый. Мао и своим-то гражданам не больно доверял, а о выходцах из страны советских ревизионистов и речи не шло.
Дома, постепенно заселяемые кильдымским сбродом, быстро пришли в запустение, поля и огороды вымерзли и пропали за первую зиму. Попробывали местные власти завозить переселенцев. Строили им дома, давали свиней, коров, деньги. Не помогало, не приживались. Скот - съедали, деньги - пропивали, сами сбегали.
Только кильдымским и военным бежать оказалось некуда.
Офицеры, в кого коньяк не лез, или денег на него не хватало, за горючим ездили, если случалась оказия, в ближайшее сельцо. Недалеко, однако, километрах в пятидесяти. Сельцо ничего себе, специфическое. Образовалось вокруг сумасшедшего дома куда свозили страждущих со всей Маньжурки. Так и жили они одной большой семьей - врачи, санитарки и пациенты. Где кто порой и не разберешь.
Водкой правда там тоже не торговали. Зачем? Баловство одно. Продавали "Питьевой спирт". Дешево и сердито. А ежели, кто особо нежный, или скажем женщина беременная, на сносях - то и разбавить спирт до водки - "эт-то запросто, эт-то всегда пожалста".
Проявляя торговую удаль заскакивали порой в гарнизон кооператоры на автолавках, забитых под крышу одним видом товаров - водкой. Если везло распродавали товар ящиками за считанные минуты. Сдачи не давали, да ее и не просили ибо риск был велик и за него приходилось доплачивать. Согласно приказу коменданта, патрули, встречая остановившуюся в предалах гарнизона автолавку, обязаны были прокалывать штык-ножами, а в крайнем случае даже простреливать из пистолета, как минимум три ската машины из четырех. Потом караулить обезноженного торговца до прибытия представителя военной прокуратуры и особиста. Те уже разбирались дотошно кто и откуда, да как проехал, да какими тропами. Если же заставали на месте преступления, в разгар торговли, то били безжалостно бутылки. Под горестный вой шофера-экспедитора и жалостливые вздохи окружающей толпы. О жестокости генерала поставщики водки знали и обычно старались объезжать наш гарнизон десятой дорогой.
Приключались однако и весьма интересные истории. Обкатывали как-то рембатовцы после ремонта танк. Гоняли грохочущую железяку по полигону, устраняли недоделки, доводили до нормальной кондиции. Пока возились искурили весь запас сигарет. Ребята были все как на подбор - спокойные, с техническим средним образованием, хорошие специалисты. Особо их не контролировали, доверяли испытывать танки без присмотра офицера или прапорщика. От полигона до дурдома расстояние невелико.Понаслышке парни знали о наличии там магазина, вот и решили заскочить за куревом.
Не учли они, на свою беду, двух вполне очевидных вещей специфичности самоходного экипажа да особенностей местного населения.
Подъехали спокойненько на танке к магазину, затормозили перед крылечком с сидящим и стоящим на них в очереди народом, открыли люки, стали вылазить. Смотрят, что за чудеса - Люд местный с криками "Война! Война! Китайцы приехали! Спасайся кто может!" начал с крылечка удирать. Кто в кусты, кто по пластунски через улицу, кто через перильца в палисадник. Один герой, пуская радостные слюни выскочил на центр улицы, сорвал со стриженной неровными серыми ступеньками головы коричнивую замацанную кепчонку, рванул на груди ватник, обнажил скелетистую, нездорового бело-желтого цвета грудь, заорал, - Стреляй, Мао!, - и героически метнул в гусеницу танка бутылку. Впрочем, уже пустую.
Правда от таких подвигов описался малость, потому опустился на карачки и поскакал вдоль по улице, наддавая себе по тощему мокрому заду широкой костлявой ладонью.
Из магазинчика тоже народ потянулся - с поднятыми руками, в основном.Оказываясь на улице, перед танком со стоящими столбиками в люках, словно степные байбаки в норках, ошалевшими рембатовцами, покупатели прыскали без объяснений по сторонам, внося дополнительное смятение в коротко стриженные головы сержантов.
Крыльцо опустело, но ненадолго. Медленно приоткрылась дверь и в щели показался белый халат продавщицы. Пятясь вперед толстым ватным задом она пролезла сквозь дверной проем, таща за собой картонный тарный ящик из под консервов. Очутившись на крылечке, обхватила ящик руками, с натугой подняла перед собой на грудь и крича - "Жрите гады! ...Но не стреляйте,... родимые!", подтащила к танку, опасливо косясь на торчащую из башни пушку. Поставила свою ношу перед дульным срезом и бочком, бочком, быстренько удрала в ближайший проулок.
Оставленный ящик был полон ценной данью, выкупом от разрушений и порабощения. Половину ящика занимали бутылки со знаменитым питьевым спиртом. В другой половине были навалены дешевые сигареты, колбаса, банки консервов, буханка хлеба. Чем богаты - тем и рады. Не пожалела бабенка, весь дефицит преподнесла.
Рембатовцы выскочили за дарами и только теперь со стороны, оценили ситуацию. Проверяли они, кроме всего прочего, стабилизатор пушки, да и забыли его отключить. Вот пушечка, размером с телеграфный столб покачнулась при торможении и застыла, уставившись дыркой на крылечко.
Посетители кто были? ... Они же и пациенты. Нервишки слабенькие, головки тоже не больно смышленые. Радио однако во всех домах и палатах бесплатно галдит с перерывом на ночной сон о Мао, о Китае, о Даманском... Им много не надо. Все сразу сообразили. Дураки то дураки, да жить видать всем хочется. Как драпали, как драпали!
Врачи, до которых пациенты донесли радостную весть о войне, прибежали к магазинчику выяснять истину. Но кроме пустой коробки и следов гусениц, застали только надломленный гусеничным траком при развороте заборчик. Быстро все сообразили и позвонили в гарнизон.
Когда танк пьяно виляя пушкой доплелся вечерком к КПП, его уже ждали. Там знали как и чем встретить, мало сержантам не показалось. Содержимого коробки правда не нашли. Пикник у рембатовцев прошел хоть и не долгий, но запоминающийся. После выхода с губы они аккуратно отремонтировали и подкрасили дурдомовский заборчик. На том дело и закончилось.
***
В предверии Нового Года я очутился в знакомой комнате общаги, среди кинутых на пол зимних комбинезонов, полушубков, сапог, унтов, валенок , спешно меняемых на парадные шинели, выглаженные брюки, начищенные до зеркального блеска ботинки.
- Куда идещь встречать? - Крикнул начфин дивизионного медсанбата, холостяк одного со мной возраста.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
Загрузка...