А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Литов Михаил

Московский гость


 

Здесь выложена бесплатная электронная книга Московский гость автора, которого зовут Литов Михаил. В библиотеке АКТИВНО БЕЗ ТВ вы можете скачать бесплатно книгу Московский гость в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB или же читать онлайн книгу Литов Михаил - Московский гость без регистраци и без СМС.

Размер архива с книгой Московский гость = 427.95 KB

Московский гость - Литов Михаил -> скачать бесплатно электронную книгу



Литов Михаил
Московский гость
Михаил Литов
Московский гость
Роман
Рукопись романа "Московский гость", прежде чем воплотиться в данную книгу, таинственным образом исчезала в редакциях разных журналов и издательств. Ответственные люди этих редакций лишь недоуменно разводили руками. А возрождалась рукопись уже не столько в силу вмешательства неведомых сил, сколько благодаря настойчивому труду ее автора. Впрочем, немало таинственных событий происходит и в самом романе.
1. ПОСТИЖЕНИЕ ИСТИНЫ
Солнце восходит и заходит, человек рождается и умирает, а Григорий Чудов, путешествующий малый тридцати пяти лет от роду, ненароком забрел на окраину непостижимости и словно еще раз вышел из материнской утробы, удивляясь внезапному непостоянству законов бытия. Впрочем, он и сам не ведал, что и как с ним сделалось. Очень важный момент: с этим человеком, Григорием, что-то происходило, и он совершал некие действия, а сознание происходящего с ним и даже им самим совершаемого напрочь отсутствовало. Сознания не было.
Попытайся кто точно описать случившееся с Григорием Чудовым, породила бы эта попытка одну лишь скудную несостоятельность. Разумение и достойнейшего из нас, да и то сказать, самое пылкое воображение, пасуют, когда заходящее солнце бьет совсем не в ту сторону мимо горизонта, умерший, крепко держа голову, становится вверх ногами на крышке своего гроба, а такой человек, как прежде ничем дивным и выходящим из ряда вон не баловавший Григорий Чудов, не то рождается вторично, не то в натужном сне видит себя вне образа и подобия Божьего. Как все это растолкуешь? Может быть, в то мгновение, когда его тяжело накрыла волна великого безмолвия, Григорий стал не существеннее мухи, а подобные вещи в человеке, как мы его себе представляем, едва ли поддаются объяснению.
Пожалуй, достаточно сказать, что, неизъяснимо блуждая в бархатной тьме, мягко отнявшей у него священную сращенность с собственным "я", Григорий, однако, вдруг вполне открыл глаза и увидел безлунную ночь, деревья на большом пространстве вокруг и какие-то белесые, очень пустые на вид, просветы между черными строгими стволами. Небо было безымянным, земля была для испуганного и мало смыслящего глаза все равно что безвидной. Оно вроде бы ничего окончательно необычайного, а все-таки в это зрелище, вставшее перед ним невразумительной и пугающей неожиданностью, Григорий Чудов словно ударился лбом со всего размаху, с ужасным риском расшибиться насмерть. Вот уже душа его взметнулась Бог весть куда в смертельном страхе, он поспешил смежить веки, избавляясь от видения. Что это за место и как, по какой причине мог он здесь очутиться? Не было ответа, открывал и закрывал глаза Григорий, устало и тревожно вздыхая едва ли слышным голосом. И словно обрывочные сны остро мелькали перед ним, и трудно было не поверить, что и вся реальность Божьего мира, если она еще имеет какое-либо значение для него, Григория Чудова, держится на волоске.
Но что-то грубо толкнуло его в тепло затопившем душу мраке, и стал Григорий из невесомости и отсутствия границ возвращаться в свое первобытное состояние, в придуманный Творцом человеческий рисунок. Еще не было голоса, чтобы звать на помощь, а уже осознал себя заплутай лежащим прямо на земле, даже словно бы вынужденным цепляться за нее. Изумленный, познавал он свое тело заново. Нижняя его часть грузно покоилась в топкой, влажной слабине, легонько, без всякой мятежности растекающейся под ним.
Сверх меры был поражен Григорий этой очевидностью какого-то своего ночного плавания, неурочного, необъяснимого, в высшей степени странного и, кажется, заведомо непотребного; он торопливо открыл снова глаза, усиливаясь изучить явление. А волосы на голове уж шевелились от ужаса. Он был и впрямь поражен, потрясен даже, и душа раскалывалась до последней глубины, но теперь уже беспредельностью было не блуждание в неизвестности, а охватившее его, останавливающее сердце отчаяние. Григорий мог заглянуть в душу, как в расколовшееся яйцо, и клубилась внутри тьма, округляла тяжко поднявшуюся тучу, заставляла ее отвердеть в словно отполированную головку черного гриба. Вдруг как бы внизу, как если бы он все же стоял вертикально, а не лежал на холодной земле, путешественник увидел угрюмо, жутковатым ночным серебром отливающую гладь воды, в которой и терялись его ноги.
Встрепенувшись, Григорий лихорадочно заработал руками и ногами, выкарабкался на берег лужи, встал, неистово барахтаясь, на четвереньки, а затем и поднялся в полный рост. Еще раз огляделся. Место было неузнаваемое и чуждое. Уголок природы. Но где? География вся ушла в непостижимость. Вода, затевая свою игру, норовила удержаться в туфлях, образовать уныло чавкающее при ходьбе болотце. Незадачливый путешественник проделал несколько робких шагов. Впереди показалась темнота громады приземистого и ровного строения, растянувшегося на добрую сотню метров. Одолеваемый неутолимой жаждой определенности, Григорий догадался, что это платформа, значит, там железная дорога, станция, - прекрасно, нестареющий парень с молодцеватостью борьбы за существование бросился туда, мысли путались в его голове, мокрые штанины отвратительно липли к ногам.
Он бежал, и в ночном пути лицо у него сжалось до масштаба груши. Ночь отдалила небесный свод, оставив в память о нем один лишь холод. Бездушие! Сейчас все силы Григорий отдавал тому, чтобы пробиться в маленький теплый край, возникший внезапно в его воображении. Продираясь в цепком кустарнике к железной дороге и платформе, этому бетонному оплоту цивилизации среди дикой, странным образом опрокидывающей в лужи природы, он вспомнил, что ехал в поезде из Москвы в Беловодск. Остановился взглянуть на один старинный милый городок, а оттуда добирался уже электричкой. Ехал ведь в вагоне, среди толстых старух с тюками и солидных мужчин, читавших газеты, но вот почему-то очутился в луже.
На пустынной платформе Григорий нашел скамейку. Радовался он ей, и обретала ее как спасение его сумасшедшая, истерическая усталость, да только откуда взяться надежде, что сейчас же подберет его что-либо движущееся, увозящее прочь? Ночь, даром что летняя, смеясь зло, кропотливо рассеивала холод над Григорием, зажившим без крыши над головой и только что оставившим купание в неизвестной, угрюмо блестевшей воде. Григорий дрожал, как заживо общипанный цыпленок, и из его глотки время от времени вырывались невнятные звуки.
Он направлялся в Беловодск единственно как любознательный и неутомимый путешественник, просто бросил все и поехал постичь родину великого поэта. Но где же та электричка, что приближала его к цели, и почему ему пришлось выкарабкиваться из лужи? Григорий был в состоянии придумать лишь одно объяснение: стало ему плохо, и он сошел вот на этой платформе. Возможно. Только он этого совершенно не помнил, ни этого, ни чего-либо подобного, ни вообще ничего. И возникал вопрос: если он сошел с электрички просто потому, что почувствовал себя нехорошо, отчего же он не остался на платформе, например, на той же скамейке, на которой сидел сейчас, а куда-то побрел и в конце концов не нашел себе места лучше, чем лужа? Ответа не было.
Провал в памяти терзал и мутил внутреннего человека, а внешнего пробирала все основательнее прохлада летней ночи. Чтобы согреться, Григорий лег на скамейку, обхватил себя руками и подтянул ноги. Так возникло немного тепла. Слава Богу, деньги и документы, никем не тронутые, лежали в боковом кармане пиджака. Сумка с дорожными вещами исчезла, но о ней жалеть не стоило, то были пустяковые вещи.
Какая-то птица печально вскрикнула над забедовавшим странником. А может, это был голос самой ночи. И тогда ночь сделалась для Григория не только мучением, холодом и неопределенностью, не только чудовищно огромным пространством-временем, где он по непостижимому стечению обстоятельств очутился без приюта, вынужденный дрожать и попискивать цыпленком, но и чем-то, что подлежало серьезному осмыслению. Думала, однако, не голова, думало нечто глубоко и уязвленно завозившееся в нем. Он понял, что, находясь в луже, вынырнул из едва ли не натурального, едва ли не доподлинного небытия, из вечного мрака, и, подняв веки, какое-то мгновение смотрел на окружающее глазами самой смерти. Только этим можно было объяснить пугающее оцепенение ночи, неправдоподобную черноту деревьев и мертвую белесую пустоту между ними. В мире, созданном тем мгновением, не могло быть не то что огней человеческого жилья, но даже и обыкновенного, славно клубящегося в лунном блеске ночного тумана. Зато была холодно и мрачно сверкавшая вода.
Наверное, если он пришел к такой ночи, неведомо как опрокинулся на самое ее дно, то и вся его жизнь, таявшая среди мелочей и суеты, проходила в такой же тьме. И сейчас еще он говорит с собой как мертвый человек, хотя в душе и забрезжила надежда на воскресение. Он жил в темном царстве, выходит, и вовсе не жил. В темном царстве нет жизни, а есть прозябание, попытка согреться, сжавшись в комочек на лавке, на платформе, названия которой ты не знаешь. Редкие всплески человеколюбивых дел не оправдывают прошлое, поскольку людей, которых он так или этак облагодетельствовал и которые не ответили ему никаким добром, он уже никогда не прощал в глубине сердца и даже знал, что не простит по-настоящему ни при каких обстоятельствах. И это не жизнь, а смерть, ночь, сырая земля, гладко и угрюмо блестящая вода. А где же огонь? Где небо?
И так у других тоже. Всякая святость - только драматическое и навязчивое усиление прихоти, выдаваемое за проявление несгибаемой воли. Люди очень голословны, а их дела, как правило, оставляют желать лучшего. И потому они падают на землю, в тягость ледяной воды, оживляющей лишь в сказках, умирают без остатка, без перехода в иную действительность, превращаются в прах земной, в навоз.
Но ведь если в основе бытия как такового, бытия вечного и неуничтожимого, в отдаленном уголке которого копошатся люди, пылает огонь, растопляющий лед и разгоняющий мрак, разве может смерть диктовать условия тем, кто не занят исключительно сооружением и украшением собственной могилы? Бессмертие, подумал или уже решил как нечто окончательное Григорий Чудов, несомненно существует, но лишь для тех, кто строит свою жизнь таким образом, чтобы она стала переходом в вечность. Свою жизнь необходимо бдительно и бережно строить, и она будет длиться, переливаясь из формы в форму, до тех пор, пока не иссякнет воля к строительству. Надо поменьше болтать о любви к ближнему, а строить свою душу и тем спасать ее. Силой воли можно превозмочь смерть. Может быть, это означает, что ты будешь жить не как все, но стоит ли этого бояться после того, как вынырнул в прозрачную темноту из небытия и обнаружил себя наполовину ушедшим в холодное зеркало воды?
Затаился, но не спал Григорий, и все же не ведал, что творится вокруг, как если бы впал в забытье. Он лежал на правом боку, а затем, приоткрыв левый глаз и скосив его в пространство над собой, увидел, что в окрестностях уже чуточку, и как-то напряженно, с холодной отвратительной старательностью, светает. На мгновение ему даже показалось, что он привык к обогретой им скамейке и не хочет вставать, что-либо менять в нынешнем своем положении. Стало немного светлее, и все стало очень серым. Приподняв голову и осмотревшись, Григорий Чудов, путешественник, побывавший в другом измерении, заметил на дальнем конце платформы смутную, похожую на вставшего вертикально червячка, человеческую фигуру. Тогда ему захотелось проснуться, если он все же спал, встать, перестав выгревать себя на манер какого-то свернувшегося калачиком зверька, и поскорее убраться с этой неизвестной и как будто таинственной платформы.
Обретение истины (и он будет должным образом строить свою жизнь, а следовательно, и свое личное бессмертие) придало сил Григорию идти к незнакомому человеку сквозь предрассветную мглу в еще не просохших и грязных штанах и спрашивать дорогу, представая в роли субъекта, который и сам не ведает, где, как и с какой целью он болтается по ночам.
- Электричка скоро будет, - спокойно и даже чуточку высокомерно ответил на вопрос незнакомец, и Григорию почудилось, будто он видит, как эта расплывчато темнеющая перед ним химера близкого рассвета презрительно поджала губы, рассматривая странное, неприглядное вещественное состояние своего собеседника. Но что, собственно, можно было разглядеть в утренних потемках?
- А до Беловодска далеко? - продолжал допрос согревшийся за время пробежки по платформе Григорий.
- Да где далеко! Всего несколько остановок. Это же Кормленщиково!
- Это?
- Это, - с густотой бесконечной правдивости подтвердил незнакомец.
- Вот эта платформа? - не переставал удивляться и все еще не верил в близость чудесных мест Григорий.
- Эта платформа.
- А где же тут Кормленщиково? - Григорий Чудов беспомощно огляделся в серой тьме.
- Вон, - рука парня вытянулась в тьму, и там, между какими-то каракулями ветвей, путешественник увидел слабые огоньки, почти сливающиеся в одну точку; парень дополнил: - Видишь? Гостиница. Туристический комплекс. Иди на те огни - попадешь прямиком в гостиницу.
Повинуясь этому твердому указанию, Григорий легко сбежал с платформы и сразу очутился на асфальтированной дорожке, ведущей к комплексу, к гостинице, к святым для всякого книжного червя местам. Для чего ему ехать в Беловодск, это успеется. Ему надо в Кормленщиково, туда, где жил и где похоронен великий поэт.
Зашагал, ускорил шаг, затрусил рысцой. Когда б не усталость, когда б не остатки сырости, еще пробирающие приозябшее за ночь тело, яснее ощущалось бы разливающееся по груди торжество. Бездумная и суетная жизнь, она с тихой незаметностью сводит человека на нет, а стоит остановиться хотя бы на миг и призадуматься, осмыслить себя, как оказывается, что еще не поздно прекратить гниение. Последние звезды исчезали с неба. Григорий поднял вверх пытливый взгляд и коротко, на ходу, усмехнулся.
2.РАССВЕТ
В час, когда уже видно, что занимается утро, но еще рано определять, каким будет день, Мартын Иванович Шуткин неизменно совершал обход Беловодского кремля. Он выдвигался к нему с северной стороны, от улицы Веревчатой, где на оживленном перекрестке застенчиво маячил его уютный домик, и, пройдя под аркой ворот, ступал на территорию, на которой чувствовал себя хранителем древности и святости в гораздо большей, видимо, степени, чем милиционер, у тех ворот дежуривший. Этот обозначенный формой и табельным оружием страж смотрел, кем бы он ни был, на Мартына Ивановича узнающе, но без всякого намека на внимание и приветствие, как на человека, который в его городе был и остается чужаком. И правда, Мартын Иванович, хотя и рожденный в Беловодске, но только четверть века назад откуда-то вернувшийся, так и не сблизился с земляками и не стал для них своим.
Мартын Иванович очень немолод, мал ростом, слаб и как-то множественно инвалиден. Он как будто хромает, отчасти горбат, не во всех положенных нормальному человеку местах должным образом гнется. У него словно нет лица, а есть только невероятно длинный нос, выставленный из темной морщинистой и плоской обезличенности наподобие рожи окаменевшей рыбины.
Никто не принуждал полунищего пенсионера каждое утро кружить по кремлю, чувствовать себя его верным и надежным хранителем и быть летописцем Беловодска. И поскольку это делалось не по принуждению, Мартын Иванович достиг в своих упражнениях подлинного профессионализма, да и вообще так подятнулся благодаря им, что стал как бы святым. А что еще ему, одинокому правдоискателю, оставалось делать? Беловодскую летописную книгу он творил чуть ли не со дня возвращения в город.
В кремлевском просторе летописец вышагивал всегда одним и тем же маршрутом. Мимо тонкой и острой Княжеской башни. Затем мимо толстенькой Покровской, в основании которой недавно открыли ресторан. И так далее. Башни одна за другой проплывали в наливающемся синевой небе, и обходчик смотрел на них внимательно. По левую руку, внутри огромного двора, оставались всякие малые и средние церквушки, чуть ли не отовсюду виднелся золотой купол главного собора, везде периметр резали очертания внушительных зданий, задуманных как гражданские или ставших таковыми в более поздние времена: то были присутственные места, музеи, палаты, уголки для музицирования. Беловодский кремль необъятен и тесен, тяжко застроен. Внешне почти ничем не выдавая своих чувств, старец Шуткин шел по нему со спирающим грудь восторгом, и на кончике его фантастического носа собирались нежно выкатившиеся из глаз капельки, но этого он в своей увлеченности не замечал.
Нынче, как всегда, он думал о долгой и трагической истории Беловодска. Царская Москва разгромила город, уничтожила его особый, яркий характер. Еще кричал Беловодск: Каждому городу свой нрав и права! - а Москва, собирательница земель, грубая с многими древними городами, учреждавшими великую самодеятельность, в неуемном ожесточении ломала его. Честный, добросовестный, дотошный Мартын Иванович, в отличие от прытких и буйных политиков, запрудивших нынешний Беловодск, не знал, как относиться к этому факту. Те-то выдвигали доктрины, тешась злобой дня, а он желал глубоко копать и анализировать.
Мимо южной стены кремля широко несется река Большая. Вспомнив об этом, Мартын Иванович бормочет себе под нос, свистящим дыханием шепота сдувая подозрительные капли: Боже, Боже мой, сколько на дне Большой косточек защитников нашей славной старины!
И все же! Разве не должна была русская земля стать единой?
Старик в недоумении покачивал головой. Земля стала единой, но те, которых утопили в Большой, бросая под лед да заталкивая в черную воду рогатинами, ничего об этом не узнали. А им хотелось жить, этим детишкам, привязанным к материнской груди. Да и матерям, которым связали, прежде чем бросить в прорубь, руки и ноги. И ему, Мартыну Ивановичу, хочется. Он не понимал и боялся смерти. А потому не знал, можно ли, а еще лучше спросить, стоит ли в борьбе за единство земли или против него отдать свою жизнь.
В широком распахе ворот он мельком увидел за мостом над Большой белый солидный, с колоннами, фасад главного учреждения Беловодска. В том здании разместилась мэрия, и над ней развевался стяг. Мартын Иванович слегка нахмурился, нынешние городские власти не внушали ему доверия. Как получилось, что в градоначальники избрали человека, имя которого в избирательных списках появилось в самый последний момент, которого в городе никто не знал, который вообще явился неизвестно откуда?
Скорбно уважая суровую правду истории, одинокий долгожитель Шуткин ценил и легенды, всякого рода пестрые вымыслы. Современный городской фольклор тоже его занимал. Так, рассказывают, о недавнюю пору объявился в Беловодске некий волхв. Эта байка, с безответственной лихостью разносимая по кухням и рынкам, наверняка забавляла бы Мартына Ивановича, если бы столь не походила, в свете некоторых последних событий, на правду.
Городские простаки вели даже более или менее научный спор о том, писать ли этого господина с прописной буквы или же волхвование у него уже не столько волшебная и провидческая профессия, сколько неотъемлемая часть имени собственного. На вопрос, почему решено, что этот субъект, действительно странный и загадочный, должен называться именно волхвом и не иначе, следовал ответ, своим простодушием как-то даже слегка превосходивший таинственность самого незнакомца. Ответ гласил: был же при легендарном князе Юрии, основавшем Беловодск, волхв (его имя легенды не сохранили, и потому он часто писался именно с заглавной буквы), который мудро указывал основателю, где, как и с чего начинать.
Этот едва ли не доисторический волхв имел своего рода научную окраску, поскольку с постоянством, которым и измеряется степень научной основательности, упоминался в разных важных исследованиях и трактатах по истории Беловодска. А утратив, благодаря усилиям ученых, случайность в освещении его персоны, волхв из лица легендарного и сомнительного превратился в лицо историческое, достоверное, не растеряв при этом ничего из своих колдовских умений, как бы они ни противоречили той самой науке, которая с таким рвением вытаскивала его из забвения. Но каким образом в умах некоторых беловодцев возникла, чтобы затем перейти в популярность среди масс, идея, будто княжеский колдун и появившийся в Беловодске в самый разгар баталий за кресло мэра господин - одно и то же лицо, понять решительно невозможно.
О загадочном и необыкновенном пришельце, невесть откуда прибывшем в нынешний глухо провинциальный Беловодск, немало говорилось, но никто не мог толком описать его внешность, по крайней мере, в области этих описаний царил полный хаос и разнобой, из чего следует заключить, что его никто в глаза не видывал, а в высшем смысле и то, что он вовсе не существовал. Зато слишком даже многие видели человека, который свободно парил над полями и лесами, а падая в озеро, крупно плыл по нему саженками или перекидывался в огромную чешуйчатую рыбу, ударами хвоста гнавшую ко всем берегам большую волну. Видели также лося, который затем успешно и дурашливо преображался во всевозможные виды млекопитающих и земноводных. Делал это ловкий лось, видимо, исключительно для собственного удовольствия, поскольку никакой ощутимой пользы или вреда тайным зрителям его метаморфозы не приносили.
Мартын Иванович был до крайности поражен, когда его впервые коснулся слух о набирающем силу убеждении горожан, будто этот балующий лось и стал мэром Беловодска. Он был поражен настолько, что в первый момент, сгоряча, даже уверовал в некое особое правдоподобие сногшибательной и, если уж на то пошло, ужасной, безобразно обнажающей язвы нашего времени версии. Но чем больше поражался летописец, тем меньше изумленными таким поворотом событий выглядели беловодцы. Создавалось впечатление, что они победу лося приняли как должное и совсем не против ходить под началом оборотня.
Как бы то ни было, градоначальником вопреки всем прогнозам стал никому дотоле не известный Радегаст Славенович Волховитов. На лося Радегаст Славенович похож был не настолько, чтобы оставалось лишь доискаться, где он, выходя к народу, прячет свои ветвистые рога, однако напомним, что под лосем, героем слухов и новых сказок, подразумевался волхв, который якобы прибыл из седой древности, где он плодотворно сотрудничал с князем Юрием, основателем Беловодска.
Надо сказать, что с избранием мэра разговоры о парящем в небе и бороздящем озера господине прекратились, как если бы прекратились и сами эти явления. Но произошло кое-что другое, в высшей степени знаменательное и почти уже характерное для новейшей беловодской истории событие. Во время торжественной церемонии передачи символического ключа от города новому мэру этот самый ключ совершенно очевидным образом раскалился добела в руке бедолаги, покидающего главный пост Беловодска. Если очевидцы этого небезболезненного чуда готовы были всего лишь остаться при своем изумлении, то бывший мэр, который, кстати сказать, почему-то не разжимал кулак и продолжал держать мучавшую его металлическую болванку, осознал, видимо, судебный смысл происходящего, вытекающий из средневековой ретроспективы, и зашел очень даже далеко. Бледный, но собранный, он шагнул к самому краю помоста, на котором и разворачивался спектакль, и в пространной речи, с богатыми живописными подробностями, описал все то безудержное воровство, которым пробавлялся в годы своего правления. В конце же он, гулко ударив себя в пиджачную грудь кулаком, потребовал, причем с неистовством кликуши:
- Арестуйте меня! Судите меня! Я заслужил!
Казнокрада и разорителя этого, подорвавшего благословенную беловодскую экономику, отпустили с миром, хотя напрашивались совсем иного рода действия в отношении его особы. Взять, к примеру, ключ, чудесным образом раскалившийся и заставивший отпетого мошенника прокричать покаянную песнь, - такой способ борьбы с воровством показался всем слишком простым и сказочным, как бы мечтательным, далеким от реалистической жестокости подлинного суда. И к тому же вопрос: зачем сажать под замок этого воришку, если другие, еще большие прохиндеи, карманники государственного размаха, останутся на свободе? Если уж искоренять зло, так надо пересажать всех мэров, какие только существуют на свете белом, а до тех пор, пока это невозможно по причине запрета на столь массовый отлов градоначальников, нечего и думать о царстве добра и справедливости.
--------------
В гостинице Вера Коптева исполняла обязанности дежурного администратора. Эта должность не совсем соответствовала ее психологическому состоянию ортодоксальной обитательницы священного пространства, но так уж случилось, что она несколько лет назад по случайному стечению обстоятельств оказалась на этом рабочем месте, а потом и прижилась на нем. В конце концов главное не выходить из священного пространства, а в какой роли ты в нем пребываешь, вопрос далеко не первостепенной важности.
Между прочим, иной мудрователь, а по сути простак, глядя на чистое и свежее, хорошенькое личико Веры, вполне мог бы предположить, что место девушки вообще не в Кормленщиково, а где-нибудь в столице, в салонах, на подиумах, где демонстрируют моды и состязаются в красоте, где бегают и скачут невероятные красотки, ловко устраивающие ослепительную несовместимость между собой и одеждой.

Московский гость - Литов Михаил -> читать дальше


Отзывы и коментарии к книге Московский гость на нашем сайте не предусмотрены.
Полагаем, что книга Московский гость автора Литов Михаил придется вам по вкусу!
Если так окажется, то можете рекомендовать книгу Московский гость своим друзьям, установив ссылку на данную страницу с произведением Литов Михаил - Московский гость.
Возможно, что после прочтения книги Московский гость вы захотите почитать и другие книги Литов Михаил. Посмотрите на страницу писателя Литов Михаил - возможно там есть еще книги, которые вас заинтересуют.
Если вы хотите узнать больше о книге Московский гость, то воспользуйтесь поисковой системой или Википедией.
Биографии автора Литов Михаил, написавшего книгу Московский гость, на данном сайте нет.
Ключевые слова страницы: Московский гость; Литов Михаил, скачать, читать, книга, произведение, электронная, онлайн и бесплатно
Загрузка...