А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

де Сантис Пабло

Философия и гуманитарные науки


 

Здесь выложена бесплатная электронная книга Философия и гуманитарные науки автора, которого зовут де Сантис Пабло. В библиотеке АКТИВНО БЕЗ ТВ вы можете скачать бесплатно книгу Философия и гуманитарные науки в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB или же читать онлайн книгу де Сантис Пабло - Философия и гуманитарные науки без регистраци и без СМС.

Размер архива с книгой Философия и гуманитарные науки = 161.68 KB

Философия и гуманитарные науки - де Сантис Пабло -> скачать бесплатно электронную книгу



OCR Busya
«Поздняя проза»: ACT, ACT МОСКВА, Транзиткнига; Москва; 2005
ISBN 5-17-021626-2
Аннотация
…Старинное университетское здание превращается в театр убийств, в котором все люди – только куклы, направляемые таинственным кукловодом.
Смерть следует за смертью – и каждая из них как-то связана с поисками исчезнувшего литературного наследия эксцентричного гения…
Пабло Де Сантис
Философия и гуманитарные науки
Посвящается Иванне
Часть первая
Критика
Предисловие
От старого здания факультета теперь остались лишь руины с охранником у входа. Все книги вывезли в картонных коробках и пластиковых пакетах и разместили в подвале центральной библиотеки, где они ожидают, когда их разберут и составят каталог. Никто не знает, сколько их, этих книг, уже безвозвратно потеряно или предано забвению.
Время от времени кто-то отважный забирается в руины здания, чтобы обследовать коридоры и лестницы, забитые строительным мусором. Подняться на верхние этажи можно, взобравшись по канатам, подвешенным в шахтах лифтов. На момент катастрофы в здании еще работали кафедры античной философии, нейролингвистики, древних языков, аргентинской литературы и еще два или три отделения, но я не помню, какие именно: зато голова у меня забита ненужными воспоминаниями.
Я не раз заходил в здание после катастрофы – искал бумаги, с которых, собственно, и началась вся эта история. Но сегодня я здесь с другой целью: я решил написать рассказ. И работу над ним я могу начать только на этих руинах. Прибыв на место, я получил, как и все посетители, пропуск (совершенно ненужный, так как в здании нет никого, кому можно было бы его предъявить), защитную маску (считается, что книжная пыль опасна для здоровья) и фонарик, потому что в здании нет электричества и многие помещения лишены и естественного освещения.
Я расписался во входной книге, пересек вестибюль и свернул в коридор. Проходя по коридору, я говорил себе: «Здесь никого нет, я один», – но тут вдруг послышался шум. Среди этих колонн, стен, завалов утерянных книг, документов; бухгалтерских ведомостей и курсовых работ, написанных студентами за последние восемь десятилетий, поселились призраки.
Я поднялся на второй этаж по остаткам центральной лестницы. Поскольку входы на третий этаж были все перекрыты, я продолжил свой путь вдоль стены из выцветших папок с бумагами и мешков со строительным мусором. Мусор был свален в кучи причудливой формы. Здесь никто специально не убирался – здание было заброшено и реставрации не подлежало, хотя разрушать его полностью тоже не собирались, по крайней мере в ближайшее время, но развешанные повсюду объявления, цветные ленты и черные мешки придавали руинам хотя бы какой-то рациональный вид.
Мой фонарик вспугнул армию тараканов. В отдалении послышался шум, как если бы кто-то наступил на разбитые стекла, и я испугался, подумав, что это один из тех кровожадных хорьков, которых выписали из Индии, чтобы они истребляли тут крыс. Дверь в помещение кафедры аргентинской литературы была не закрыта на ключ. Я поставил на письменный стол пишущую машинку «Ундервуд – 1935», и мои собственные сбивчивые удары по клавишам были единственным признаком человеческого присутствия в окружающей пустоте.
Мне стоит немалых усилий писать на машинке, и я думаю, что я работал бы над статьей очень долго, если бы руководство факультета не рекомендовало к публикации мою версию событий в сборнике «Бюллетень гуманитарных наук». Мне сказали, что для этой работы предназначается целый номер.
Пару дней назад я попытался – впервые – изложить на бумаге рассказ о своих приключениях, но так и не смог перейти рубеж из нескольких строчек, недоступных даже моему пониманию. Я пытался еще не раз, в разное время, на пишущей машинке и от руки, пока не понял, что написать правду смогу только здесь, в старом здании факультета. Вот почему я пришел сюда – в место холода, пыли и страха.
Когда я рассказал своему другу Грогу об этом паломничестве на руины, он заметил:
– К месту преступления возвращается не убийца, а тот, кто выжил.
Кафедра
Я начал работать на факультете ровно через неделю после своего дня рождения, когда мне исполнилось тридцать. Филиал факультета располагался в заброшенном здании в Бахо. Окруженное банками и обменными пунктами, а также барами, куда обычно заходили чиновники, здание казалось еще более бедным и пустынным – по контрасту с роскошью соседних строений. Здесь проходили занятия музыкой (имелся концертный зал с роялем и ударной установкой) и семинары восточных языков. Студенты заходили сюда так редко, что здание напоминало факультет невидимок. Как-то раз деканат провел анкетирование, результаты, которого, к моему явному огорчению, подтвердили наши самые худшие опасения о духовном упадке молодежи: семьдесят процентов студентов даже не подозревали о существовании этого здания.
По мнению моей матушки, я получил университетский диплом значительно позже, чем следовало. И вот в тридцать лет с заветными корочками в руках я как-то сразу почувствовал, что моя молодость уже закончилась, и теперь меня ждет неумолимая зрелость с ее непременными требованиями жениться и устроиться на работу. С детских лет я подрабатывал то на фабрике, то в столярной мастерской, то на стройке и, таким образом, избегал необходимости проявиться на так называемом рынке труда.
Я не испытывал материальных трудностей; я жил вместе с матерью в скромном, но удобном доме, который мы содержали за счет ее преподавательской пенсии и ренты, полученной от какой-то недвижимости, оставленной нам отцом. Но я хотел, чтобы у меня был свой дом, а для этого мне надо было найти работу. Я попросил помощи у матери, не раскрывая полностью своих планов.
Тут я должен назвать полное имя моей матери: профессор Эстела Коралес де Миро, автор «Учебника испанского языка третьей ступени» и «Настольной книги учащегося». В бытность свою директором колледжа она отличалась строгой бескомпромиссностью, я даже помню ночные налеты недовольных учеников, которые бросали камни нам в окна. Но ничто не могло заставить ее свернуть с пути, который она для себя избрала. Так что, когда она пообещала найти мне работу на факультете, я знал, что она сдержит слово.
Моя матушка много лет проработала в министерстве образования и обзавелась многочисленными связями. Среди ее друзей был профессор Эмилиано Конде, заведующий кафедрой аргентинской литературы и член Академии гуманитарных наук. Матушка позвонила ему, и в одно прекрасное апрельское утро он назначил мне встречу на кафедре.
Готовясь к той первой встрече, я надел костюм, унаследованный от отца (он был мне немного великоват), и свой единственный галстук. Меня встретила библиотекарь кафедры, бледная девица с крупными зубами, которая сообщила, что звонил доктор Конде, чтобы извиниться и назначить мне новую встречу через три дня.
Я снова надел костюм, галстук, начищенные до блеска ботинки, но и на этот раз доктор Конде не появился.
– На самом деле он вообще сюда не заходит, – сказала библиотекарь, – Я уже очень давно его не видела. Изредка он звонит по телефону или направляет из академии курьера, чтобы тот забрал его корреспонденцию. Он никогда не оставляет ключ от своего кабинета, там уже несколько месяцев не подметают и не проветривают.
Когда я пришел на кафедру в третий раз, библиотекарь, которую звали Селия, сказала, что доктор Конде звонил и сообщил ей о моем зачислении в штат.
– Но он меня даже не видел…
– Не важно, он наверняка видел твое резюме. Сейчас резюме – это главное.
Я не был уверен, что описание моего жизненного пути может произвести хоть какое-то впечатление, но напористость моей матушки напомнила атаки непобедимой Красной Армии. Наступил долгожданный час – у меня была работа. Селия дала мне какие-то документы на подпись, заставила меня спуститься в офис на первом этаже, чтобы заполнить необходимые формы, и показала мне кухню в конце коридора. Когда я вернулся, она объяснила мне, как пользоваться картотекой.
– Нужно быть очень внимательным с карточками. Доктор Конде всегда подчеркивает, что каждую новую книгу надо вносить в каталог с обязательной краткой аннотацией.
– А что, много поступлений?
– Ни одного. Это просто на всякий случай.
Кафедра аргентинской литературы состояла из четырех помещений: приемной, читального зала, второго читального зала, зарезервированного для «своих», и постоянно закрытого кабинета доктора Конде. Селия называла эти комнаты так: Приемная, Второй зал, Берлога и Склеп. Размещение читателей по залам проходило в соответствии со строгой иерархией: в приемной работали незнакомые студенты, во втором зале – завсегдатаи и лица, пользующиеся доверием, в третьем – специалисты, в четвертом – никто, кроме доктора Конде, который здесь почти не появлялся, а в последнее время не появлялся вообще.
В течение первой рабочей недели я разбирал содержимое книжного шкафа, забитого мятыми брошюрами прошлого века. Потом мне поручили расставлять по местам журналы двадцатых годов и заново переписывать самые старые карточки, которые рассыпались в прах при одном только прикосновении. В пятницу Селия сообщила, что ей предложили другую работу, где платят больше: теперь вся кафедра оставалась на мне. В ее глазах явственно читалось сочувствие – так счастливчики, уходящие за лучшей судьбой, смотрят на тех, кто заменяет их на их прежнем месте.
Когда Селия ушла, я расслабился. В смысле, не изнурял себя тяжким трудом. Я работал в библиотеке с понедельника по пятницу с 16 до 20 часов: эти четыре часа я посвящал просмотру полицейских хроник, чтению какого-нибудь романа или решению кроссвордов. Иногда я осматривал библиотеку на предмет материалов для своей будущей докторской диссертации: биографии поэта и психиатра Энчо Такчи который в течение сорока лет проработал врачом в богадельне «Милость». Такчи записывал слова сумасшедших с помощью стенографической системы собственного изобретения. Он собрал тысячи карточек, заполненных непонятными значками. Мне удалось получить фотокопии отдельных карточек, которые я теперь тщательно расшифровывал. Поскольку система пометок постоянно изменялась, я очень медленно продвигался в своей работе.
Иногда приходили люди. Я ждал доктора Конде, но приходили только студенты, искавшие книги, которые они не нашли ни в одном из других хранилищ. Однажды вечером, когда я уже собрался уходить домой (намного раньше официального окончания рабочего дня, что уже вошло у меня в привычку), в библиотеку вошла высокая бледная женщина, в зеленом платье и с позолоченным медальоном в египетском стиле на шее.
– А где Селия? – громко спросила она с порога, даже не поздоровавшись.
– Она больше здесь не работает, – ответил я не без злорадства.
– Плохо.
Она с потерянным видом опустилась на стул.
– Вы новый библиотекарь? – разочарованно спросила она через какое-то время.
– Да.
– Селия вам говорила о нашей договоренности?
– Нет.
– Ладно, не важно. Открой мне Берлогу, мне надо работать. – Она обратилась ко мне на «ты». Я так и не понял, что это было; обыкновенная грубость или признак того, что меня облекли доверием. – У тебя нет ключа от кабинета Конде?
– Нет. Его не было и у Селии.
– Как жалко, потому что Конде разрешает мне заходить к нему в кабинет. Мы с ним дружим уже много лет.
Я открыл дверь Берлоги. Женщина протянула мне руку.
– Профессор Сельва Гранадос.
– Эстебан Миро.
У нее с собой был пластиковый пакет, и она начала доставать из него бумаги, пока не завалила ими весь стол.
– Чем вы занимаетесь?
– Творчеством Омеро Брокки.
Она, похоже, искренне огорчилась, когда поняла, что я не знал этого имени.
– Это великий писатель. Подлинный гений. С необычной судьбой; преданный проклятию. Нас всего трое, кто занимается его творчеством. Первый – профессор Конде, вторая – я.
– А третий?
– Один любитель. А Конде действительно ничего не рассказывал вам о Брокке?
– Нет.
– Ну да…
– Я ни разу не видел Конде. Я здесь недавно работаю.
Сельва Гранадос осталась работать в Берлоге, и все это время я слышал, как она разговаривает сама с собой. Потом она вышла и спросила, можно ли взять домой одну книгу из библиотеки. Как только я ей протянул эту книгу, она ушла, глядя прямо перед собой. Ушла, оставив после себя легкое ощущение грусти и опрокинутые стулья.
На следующий день я возобновил расшифровку наблюдений Энчо Такчи за номером 115.
«Антонио Кастелли, в настоящее время больной № 459, находится в этой палате с 12 марта 1880 г.; итальянец, возраст – 33 года. Обладает нервным темпераментом и мощным телосложением. Вся его грудь покрыта медалями и орденами, которые он сделал сам из обрывков рубашек своих компаньонов; располагает баснословными суммами денег, жених трех принцесс, включая принцессу Марию Антонию Кастелли, родственницу его друга, судьи Рекобеко, которая из всех трех наиболее удовлетворяет его запросам. Однако он отложил день свадьбы в ожидании, что по этому поводу скажут его друзья, сенаторы и депутаты достойнейшего Конгресса наций, а также его добрый родственник – король Макаброн». На страницу упала тяжелая капля, которая размыла букву «М» в слове «Макаброн». Я поднял глаза и увидел на потолке пузырь, растущий на глазах. Я позвонил в хозяйственную часть, где мне сказали, что сейчас придет водопроводчик. Он не пришел ни сейчас, ни потом, ни на следующий день. Я пошел к коменданту, но его не было на месте. Болел. Двое служащих – очень худой мужчина в синем комбинезоне и толстая женщина, – которые увлеченно раскладывали пасьянс, переглянулись и не без тревоги сказали, что, пожалуй, остался единственный выход: вызвать ночного сторожа. Закрыв на ключ входную дверь (из опасений, что какой-нибудь проходимец унесет ценную книгу), я поднялся на пятый этаж. В коридорах валялись выцветшие папки для бумаг, покоробившиеся от сырости и тронутые плесенью; на их корешках еще можно было прочесть имена и даты, относившиеся к сороковым и пятидесятым годам. Этот этаж был полностью заброшен несколько лет назад и с тех пор использовался как склад. Во «Внутреннем бюллетене» факультета философии и гуманитарных наук была даже статья «Почему закрыли пятый этаж». В ней говорилось, что в 1957 году было подписано распоряжение, разрешавшее сжечь эти бумаги. Но так как у факультета никогда не было средств, чтобы обеспечить вывоз на свалку нескольких тонн бумаги, то их просто оставили на заброшенном этаже, и их число с каждым годом лишь умножалось. Несколько лет назад на факультете предприняли попытку разобраться, есть ли среди этих бумаг хоть что-то полезное; была организована археологическая команда, состоявшая в основном из студентов под началом нескольких преподавателей, им поручили вывезти эти бумаги, чтобы передать их затем специальной комиссии, которая бы уже сделала окончательный вывод. Результаты этой операции так никогда не стали достоянием гласности; чуть позже я еще вернусь к трагической истории этого предприятия.
Ночной сторож жил наверху, в маленькой квартирке, куда можно было войти только с крыши. Повсюду виднелись клубки кабелей, разбитые бутылки, мертвые голуби. Я деликатно постучал в дверь, не желая его разбудить, если он вдруг спал. Я знал, что живет он один, но никогда раньше его не видел. Дверь открылась. Человек на пороге молчал, я тоже молчал.
– Ночной сторож работает с десяти вечера, – сказал тихий, но все-таки недружелюбный голос.
– Я с кафедры аргентинской литературы. У нас там проблема. Похоже, трубу прорвало. Заливает.
– Ночной сторож не занимается водопроводом. Ночной сторож следит, чтобы ночью никто не зашел.
– Тогда к кому мне обратиться за помощью?
– Ни к кому…
– Книги портятся.
– Все книги когда-то испортятся. Это не моя забота. Строительный мусор, сырость, порченые книги – это все, что здесь есть. Возвращайся к себе. Ни о чем не беспокойся. Слышишь шум? – Я ничего не слышал. – Это жуки-древоточцы, они пожирают дерево, этажи, стропила. Слышишь, как вода стекает по стенам. Потолок только что прохудился.
Он развернулся и ушел в глубь квартиры, оставив дверь приоткрытой. Я заглянул вовнутрь. Мне удалось разглядеть соломенный стул. На его спинке висел старый серый мешок с металлической пластинкой, на которой имелась надпись: «Ночной сторож». На стуле лежала каска со встроенной лампой, какими обычно пользуются шахтеры.
Когда я вернулся на кафедру, потолок уже обсыпался. Вода капала прямо на стол, заваленный штукатуркой, на книжные полки, на книги, на картотеку. Весь этаж был затоплен. Я уселся на стул и просидел так, наверное, с минуту, созерцая стихийное бедствие и не зная, что предпринять.
Склеп
В течение нескольких следующих дней я даже и не притрагивался к своей работе об Энчо Такчи – занимался реставрацией книг с верхних полок. Почти все они были покрыты пятнами краски и штукатурки. Я просушил мокрые книги и отделил наиболее пострадавшие. Купил клей и картон, принес из дома матерчатые салфетки и попытался переплести книжки заново. Получалось не очень красиво, но книги хотя бы не распадались.
На следующий день после падения потолка водопроводчик все же пришел, чтобы отремонтировать прорванную трубу. Он пообещал заштукатурить потолок, но больше не появился. Я был вынужден сам выносить весь мусор, который вставил водопроводчик, так как уборщицы у нас не было. Я как раз занимался уборкой, когда приехал доктор Конде.
Я узнал его сразу, потому что мать показывала мне фотографию, где они вместе снялись у здания министерства. Конде был высоким седым стариком, носил массивные очки, и прожитые годы никак не сказались на его фигуре, которая оставалась по-юношески стройной. Мать мне рассказывала, что Конде окончил консерваторию и с юных лет играл в оркестре театра Колумба. Однако он принял участие в знаменитом «восстании скрипачей» против главного дирижера оркестра Казимира Проппа, которое закончилось массовым увольнением «бунтовщиков», так что в течение полугода театр Колумба держал своеобразный рекорд: был единственным в мире оперным театром без скрипок в оркестре. И хотя Эмилиано Конде всегда божился, что не имел ничего общего с этим бунтом, он уже больше не смог вернуться в классическую музыку. Его товарищи как-то устроились кто куда: кто-то преподавал музыку, кто-то стал исполнителем танго, – он же занялся литературной критикой и стал самым молодым членом Академии гуманитарных наук.
– Всякий раз, когда я появляюсь, происходит какое-нибудь несчастье. В последний раз – крыса, сегодня – обвал.
Он протянул мне руку.
– Давайте пока прекращайте уборку, потом подметете. Пойдемте ко мне в кабинет, нам надо поговорить. Как дела у вашей мамы?
Я сказал, что хорошо. На самом деле несколько дней назад я объявил ей, что переезжаю в центр, и с этого дня у матери начались ужасные ночные кошмары, от которых она просыпалась с криком.
Иногда во сне она пела гимн или исключала из колледжа каких-то учащихся-призраков, или поминала недобрым словом некоторых из моих несостоявшихся невест.
– Скажите ей, что на днях я обязательно загляну в гости. Мы с вашей мамой вместе работали в министерстве образования, и у меня сохранились очень теплые воспоминания. В одном из семестров мы вместе создали сеть информаторов, чтобы контролировать все школы столицы. Но нашу работу не оценили. Столько труда – в мусорный ящик…
Конде открыл дверь Склепа. В кабинет ворвался порыв ледяного ветра: окно оставалось открытым в течение нескольких месяцев. Чтобы войти, нужно было спуститься по мраморным ступенькам. Сумрачный вечерний свет позволил мне рассмотреть узкую комнату с потрескавшимися стенами, на которых висели дипломы и фотографии. В центре – письменный стол темного дерева, на столе – какие-то маленькие коробочки, кожаная папка для бумаг и стакан для карандашей, сделанный из артиллерийского снаряда. Я пошел за стулом, чтобы сесть напротив Конде.
– Вам нравится ваша работа здесь на кафедре? Как обстоят дела с вашей диссертацией?
Он так и сыпал вопросами, не оставляя мне времени для ответов.
– Собираю материалы. Пока изучаю архивы психиатрической больницы, истории болезней, медицинские журналы.
– Какой ужас. А тема у вас какая?
Я рассказал ему об Энчо Такчи. Он посмотрел на меня с явным неодобрением.
– Пожалуйста, не беритесь за второстепенные темы. Хотя да, уже поздно менять курс. Вы должны были выбрать одну наших основополагающих тем, классику.
– Об этом уже столько написано. Что я бы мог добавить?
– Интерпретации неисчерпаемы… Всегда можно сказать что-то новое о великих книгах. Хотя, если по правде, я тоже выбрал «личную» тему, классику завтрашнего дня. Есть один писатель, который «мой», только мой, если вы понимаете, что я имею в виду. Вы знакомы с творчеством Омеро Брокки?
– Ваша приятельница мне о нем рассказала.
– Какая приятельница?
– Профессор Гранадос.
– Эта малохольная мне не приятельница. Она хочет отнять у меня Брокку, вырвать из рук, образно выражаясь. Когда я занялся Броккой, у меня сразу же появилось столько недоброжелателей. Они мне завидуют: что я прочел его книги до того, как они потерялись. Из его наследства сохранился только один рассказ, и никто даже не знает, какой была его окончательная редакция.
– А остальное?
– Исчезло. Утрачено. Это – большое несчастье. Хотя я запомнил каждую строчку, каждый абзац, которые сумел прочитать. Привилегия быть единственным читателем великого мастера – это одновременно и наказание.
Мне доводилось слышать о рукописях, уничтоженных самими авторами либо сгоревших в кострах мракобесов, но я ни разу не слышал, чтобы книга, однажды опубликованная, исчезла совсем, до единого экземпляра.
– У Брокки вышло пять книг, все – за счет автора. Я встречался с десятками книготорговцев, и только один из них утверждал, что держал в руках книгу Брокки. То ли он ее продал кому-то, то ли она затерялась на складе, он так и не вспомнил. Я искал во всех старых типографиях, где печатались книги писателей того времени, но в их архивах имени Брокки не было. Две его повести были у нас на кафедре: «Крик» и «Капкан». Едва я их прочел, как их тут же украли. Это случилось давно, много лет назад. И с тех пор ни одна из книг Брокки больше не появилась. Нигде.
– И у него не осталось родственников, которые сохранили бы оригиналы?
– Никаких родственников, никого. Следы Брокки полностью затерялись, как если бы его вообще никогда не существовало. Если кто-нибудь пожелает узнать о его работах, за исключением того единственного рассказа, у него просто не будет другого выхода, кроме как обратиться ко мне. У меня вышли две книги о Брокке: «Гений и личность О.Б.» и «Произведения Брокки: заключительное толкование». Если вам интересно, можете почитать. Они здесь. Мне бы очень хотелось узнать ваше мнение.
Я предложил ему растворимый кофе. Через пару минут я вернулся с двумя чашками «Нескафе» и сахарницей. Кипяток был немного мутный из-за ржавчины в водопроводном кране, и вода слегка отдавала ржавчиной. Но я уже как-то привык к этому запаху.
– Превосходный кофе. – Он выпил чашку одним глотком. – Ладно, пора открыть карты. Я ведь пришел не только познакомиться с вами лично и, может быть, дать советы по вашей диссертации. Я хочу, чтобы вы работали вместе со мной над изданием единственного рассказа Брокки, который еще сохранился. Он называется «Замены». У нас есть на это два месяца, и работать вы будете, разумеется, не бесплатно. Я предлагаю вам сумму, которая вас точно не разочарует, особенно если учесть, что подобные академические работы обычно – о горе нам! – оплачиваются чисто символически. Деньги выплатит фонд «Без препятствий».
Я не стал деликатничать и спросил о деньгах до того, как поинтересовался, в чем будет заключаться моя работа. Конде назвал сумму в 1500 долларов. Это меня устраивало целиком и полностью: теперь я мог снять квартиру и создать некоторую дистанцию между собой и профессором Коралес де Миро. Он заметил мою радость и поспешил предупредить:
– Только смотрите, придется много читать. Необходимо использовать литературную критику с исключительно научной точки зрения. Конечно, мы тут подключим и воображение, но и статистикой пренебрегать не стоит.
Профессор Конде посмотрел на часы и сказал, что у него консультация у офтальмолога.
– Посмотрите на эти очки. Вы когда-нибудь видели, чтоб у кого-нибудь были очки с такими толстыми стеклами, а? У меня все в семье носят очки, и мы всегда их теряем. И я – не исключение. Теряю очки, потом нахожу – может год пройти или два. Иногда мне присылают мои очки из зарубежных университетов: я их там забываю, когда приезжаю нч конференцию или читать лекции. То есть очки не всегда мои и даже чаще – совсем не мои, но такая уж обо мне идет слава, что все потерянные очки присылают мне. У меня есть специальный ящик, где я храню эти чужие очки. Так что если вам вдруг понадобится…
Я сказал, что очки у меня уже есть. Профессор закончил беседу, похлопал меня по спине и пообещал в скором времени передать мне материалы, необходимые для работы. Я не стал подметать штукатурку и посвятил весь остаток вечера книгам.
В тот же день, когда я уже собрался уходить, пришли две какие-то женщины в серых халатах и пригласили меня на собрание, которое проводилось в подвале.

Философия и гуманитарные науки - де Сантис Пабло -> читать дальше


Отзывы и коментарии к книге Философия и гуманитарные науки на нашем сайте не предусмотрены.
Полагаем, что книга Философия и гуманитарные науки автора де Сантис Пабло придется вам по вкусу!
Если так окажется, то можете рекомендовать книгу Философия и гуманитарные науки своим друзьям, установив ссылку на данную страницу с произведением де Сантис Пабло - Философия и гуманитарные науки.
Возможно, что после прочтения книги Философия и гуманитарные науки вы захотите почитать и другие книги де Сантис Пабло. Посмотрите на страницу писателя де Сантис Пабло - возможно там есть еще книги, которые вас заинтересуют.
Если вы хотите узнать больше о книге Философия и гуманитарные науки, то воспользуйтесь поисковой системой или Википедией.
Биографии автора де Сантис Пабло, написавшего книгу Философия и гуманитарные науки, на данном сайте нет.
Ключевые слова страницы: Философия и гуманитарные науки; де Сантис Пабло, скачать, читать, книга, произведение, электронная, онлайн и бесплатно
Загрузка...