А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Он все знает — большой, высоко сидит, но крепко зацеплен, шутник этот. Без него и «жучка» в квартиру не поставят, побоится он, что имя всплывет в разговорах. А Углов в одиночку чалиться не будет — подвинуться «на скамейке» дело простое. И все же поглядывать надо — шнурок там завязать, в витрину глаза скосить... Нет, вроде чисто. Засветить квартиру Алены никак нельзя. Надежное логово, причем из последних. Конечно, если деньги есть, можно и без него какое-то время продержаться, только вот какое — Бог весть. Народ нынче жадный, трусливый. Будто не один у всех нас конец.
Пронырнув узкий «собачий» переулок, где шествовали в сторону парка хозяева со своими питомцами, Углов юркнул в скрытый от неосведомленного глаза пролом в бетонной стене и исчез.
* * *
Бывшая генеральская вилла уютно тонула в зелени раскинувшегося едва ли не на гектар ухоженного сада. Строено было с размахом, дармовыми стройбатовскими руками, быстро и добротно. Стройматериалы обошлись еще дешевле, чем солдатский труд. Молодняк в защитных гимнастерках хоть и «топтал» казенный харч, но генеральша нет-нет, да и расщедривалась на бутылочку. Правда, казенный спирт был тоже бесплатным. И все то время, пока шло строительство виллы, кирпич либо какой иной материал на соседние участки завозить было не с руки. Выгруженные вечером соседские кирпичи за время ночной смены нечувствительно превращались во фрагмент стены генеральского «дворца».
— Так кто же из нас вреднее: я, который накапливает деньги и в конечном итоге их приумножает, но при этом ходит под тюрьмой, или эти воры в погонах, рискующие в худшем случае выговором по службе? — седой, подтянутый, похожий на американского профессора нынешний хозяин импозантной дачи говорил без малейшей тени превосходства.
Здесь никого не унижали пренебрежением. В острых ситуациях пуля считалась более приемлемым средством улаживания конфликта. Отвлекшись от надоевших текущих дел, хозяин дачи на минуту погрузился в воспоминания.
— Да, детство — славная пора. Давненько заложили мы фундамент жизни в Баланцево. Ну, Георгий — парень молодой, здесь без году неделю, а вот мы с тобой, дорогой... Здесь ведь не стоит тебя гражданином начальником называть? Тут мы все товарищи, одно дело у нас. Это ты у себя в райотделе начальник, все Баланцево на поводке держишь...
— Да и ты, извини меня, не бедствуешь. Не только статус повыше моего на голову — как-никак председатель районного товарищества кооперативов — а уж по деньгам...
— Зачем чужое считать? Ведь я и на общак даю, да и мало ли куда еще, — добродушно подытожил благообразный Павел Петрович. — Да и крутиться приходится как проклятому: не то что какому-нибудь твоему участковому. Тому просто: закрыл глаза — получи. А ты ведь не какой-нибудь — ты у нас большой участковый. Шучу, не обижайся.
— А мне, Павел Петрович, обижаться не на что. Одно дело, как ты говоришь, делаем. И неплохо делаем, есть молодым чему поучиться. Так, что ли, Георгий?
Крепкий, словно отлитый из светлой бронзы — «кавказской национальности», выражаясь языком протокола, Георгий сверкнул открытой златозубой улыбкой, в которой не было никакого подобострастия.
— Как могу подумать плохое об учителях, старших братьях? Меня Павел Петрович в люди вывел, кусок хлеба дал. Так вот, хлебом клянусь... — замолчал, увидев выжидательный взгляд милицейского начальника. — Разве не понимаем, без вас нам никак нельзя. Как не уважать такого человека? На добро мы всегда с добром.
Однако в его голосе скользнула и некая предупреждающая нотка. Может, и помимо воли, но не настолько незаметно, чтобы чуткое профессиональное ухо ее не различило. Ссориться, однако, никому не хотелось. И в первую очередь — Павлу Петровичу, человеку почти всесильному, но от того меньше всего склонному к конфликтам, тем более по пустякам.
— Верно Георгий подметил. Без тебя, дорогой, мы не только без рук — без глаз и ушей. Ты у нас голова, наше ЦРУ. Непросто мы сошлись, да, видно, накрепко. Вместе жить, вместе и, не приведи Господь, погибать. Ну да авось вывезет. Так что там, говоришь, с Углом?
Георгий усмехнулся, услышав кличку, от которой ее обладатель взвился бы до небес, мог бы и надерзить, не посчитавшись с авторитетом. Подал голос:
— Да, Павел Петрович, может, и ошиблись мы, когда его в дело брали. Свел он нас с другом — спасибо, но теперь не нужен уже, лишний он здесь. Да и знает много, отпускать нельзя. А в серьезное его брать — с первого же шага провалил. Деньги какие зависли!
— Ну, показаний лишних он не дал, в «источники» не просился, — проговорили «глаза и уши» успокоительно.
Георгий только скрипнул зубами, нервно поглаживая, разминая сухими пальцами длинную папиросу. Павел Петрович соблаговолил пояснить то, что для своих в разъяснении не нуждалось.
— Еще бы ему ссучиться! Лучше самому в яму зарыться! Понимает, что не впотьмах живем, есть кому помочь.
— Ну, меня он знает, тут деваться некуда. И не очень мне это все нравится. Может и позавидовать, что вы... то есть мы — высоко залетели.
— Пусть соображает, что не сержантами работаем. Вернее, и с сержантами тоже, — поправился Павел Петрович. — Неплохой диапазон: от сержантов милиции до ЦК родной партии, — заметив, что милицейский друг как бы с легким недоверием поднял густые брови, добавил: — Да чего теперь скрывать! Водились и в ЦК друзья, кровью с нами повязанные. Скажу, что были такие и в Политбюро — так вы не поверите.
— Кому же и верить тогда, Павел Петрович? У крутых людей и связи крутые, и слово с делом не расходится. — Георгий не льстил, говорил с жаром, убежденно. — Не то что у этих, мастеров языком чесать да бабки брать и от наших, и от ваших. Уж наверное, писатели и актеры, которые здесь бывают, люди сортом повыше, чем все эти звонари, а какое уважение выказывают!
— К нам, сынок. К нам ко всем! — Павел Петрович выложил на стол не по-стариковски увесистый кулак, опушенный седой шерстью. — Тем мы и крепки, что держимся вместе. Все равны — и вместе. И пусть друзья у нас такие разные. Я с детства люблю разных людей. И всех стараюсь понять. Врагом можно сделать кого угодно. Но ведь и другом тоже! Есть, конечно, кое-какие люди, которых не хотел бы я иметь под боком. Ну, разве что в качестве тряпки для вытирания ног. Да я их, впрочем, и за людей-то... Был, помню, у нас в школе один хлопчик. Холеный мальчонка! Некий Владлен, отпрыск инструктора райкома. Он и одежкой выделялся среди наших, и повадками. Парикмахерский красавчик, умненький, учителя на него молятся, в комсомоле первый. Апельсины трескал, когда пацаны их и в глаза не видели. Клал на колено и отправлял в рот дольку за долькой. А кто гнулся перед ним — получал полторы дольки. Ты представляешь — не одну, не две, а именно полторы. Оставшиеся полдольки бросал на землю и затаптывал — «чтобы не было диатеза». Ну, я его маленько и потоптал... За него и первый срок схлопотал. Дошел в лагерь бакланом, ничего — не умер. Пустые байки, что только-де по воровской статье человеком становятся. Нет, человеком надо быть с самого начала. Конечно, побакланить и за решеткой пришлось — намахался колотухами, нагнуть себя никому не давал. Тут только дай себе на шею сесть — до задницы быстро доберутся. Хе-хе-хе, — рассыпался стариковским смешком Павел Петрович. — Так и пошел — спуску никому не давал, но и старшим почтение оказывал. А вот Углов, видно, об этом призабыл, — голос его зазвучал металлом. — Пропал товар — дай знать тем, кто сверху, разберемся, что делать.
— С кем? С Угловым или товаром?
— Подумать надо, товарищ начальник. А то и у вас совета спросить — тут решать сообща надо. Дело-то всех касается. Так касается, прямо до крови. А мы не милиция, на кровь попусту не тащимся. Ладно-ладно, о присутствующих не говорю. Ты ведь уже не мент, ты наш. Значит, считаешь придется органам заняться историей с машиной?
— Да, теперь не замять. Шутка ли — такая прорва наркотика!
— Нет, я первую машину имею в виду. Это хоть улеглось? С мальчишкой этим? — Павел Петрович озорно подмигнул, но лицо его оставалось сумрачным...
* * *
Баланцево — городок небольшой, скорее просто пригород чудовищного мегаполиса, расползшегося без меры во все стороны. Вместо тихих частных домиков выросли безобразные многоэтажки, заселенные теми же людьми, что вели на этом месте приусадебное хозяйство. Слухи по городку разносились еще быстрее, чем в бытность его заштатным поселком, а лет сто назад — заброшенной деревушкой. И дело тут не в технике связи — не изменился, в сущности, образ жизни. Хороших слухов в Баланцево становилось все меньше, как и повсюду, плохих — прибавлялось. Но таких ужасных не было еще никогда.
С небес на землю люди опускаются по-разному. Процесс не из самых приятных. Но когда с безрадостной земли проваливаешься в преисподнюю — вряд ли что может сравниться с таким круизом.
Не сладко приходилось начальнику баланцевского угрозыска под бременем нескончаемых дел. Но это была просто усталость, нервы, перегрузки. Теперь же навалилась такая тяжесть, которая раздвоила, искалечила этого твердого и рассудительного человека. Случилось это под конец одного из дежурств, которое выдалось на редкость спокойным. Лобекидзе и припомнить не мог такую тихую ночь...
Дома майора встретила тишина. Дверь была заперта, и когда он переступил порог, то обнаружил, что вся квартира залита кровью. На днях должна была прилететь на несколько дней из Штатов Татьяна, бывшая жена, и ее сестра, приехавшая, чтобы повидаться с нею, нашла в этой квартире мученическую смерть. Убийца — или сколько там их было? — истязал ее долго. Полосовал, рвал трепещущую плоть, пытался насиловать, но что-то у него не вышло, изнасилования не было — эксперты высказались однозначно. В запале убийца изгалялся уже над трупом. Отрезанные соски, исполосованный бритвой живот — самые безобидные из нанесенных увечий. Опасная бритва валялась здесь же, рядом. Обычная трехрублевая «Заря», каких еще недавно полным-полно было во всех галантерейных магазинах. Соне, дочери майора, «повезло». Если это слово не звучит кощунственно. Она, по крайней мере, не страдала. Той же бритвой убийца полоснул ей, спящей, по горлу. Девушка не дожила неделю до своего шестнадцатилетия...
* * *
Все вокруг майора Лобекидзе словно съежилось, почернело от горя. Друзья не оставляли его в эти страшные дни, хотя он и уверял их, что в одиночку, запершись от всех, справляется с бедой легче. Посетителей не гнал, но был сух, молчалив, разговоров не поддерживал. По старой дружбе терпел только Сидора Федоровича Реву.
— Иван, что говорить переговоренное. Я... мы все бы эту гадину разорвали голыми руками. Найти-то найдем, но когда? Знаешь, на тюрьме заключенные поклялись кончить его при первой возможности... Как его перевозить тогда, а?
— Что ты говоришь, Сидор! Он что, пойман? Его еще взять надо. Ты же не собираешься отстранить меня, пока будут искать этого зверюгу?
— Но ты же понимаешь: это твоя дочь...
— Все равно. Ведь от расследования по делу убитого мальчишки ты меня не отстраняешь?
— Ты уверен, что Коля Спесивцев и твои девочки...
— Это один и тот же человек. Ты и сам в этом уверен. Сидор, мы же не дети, не первый год в розыске. Не водились у нас раньше такие гады, а тут за полмесяца два эпизода...
— Иван, я до сих пор не уверен, что кто-то не сработал под маньяка, и этот удар не был нацелен...
— На меня, хочешь сказать? Ну давай, говори! Но и я скажу тебе: нет, пока не знаю. Ничего не знаю. Не уверен. Девочки пару раз заметили, шлялся какой-то под окнами. Заглядывал. Я еще посмеялся — мол, видухи насмотрелись. Вот тебе и видуха...
— Сейчас растровый поиск пошел такой, что наши просто не спят. Все подчистую. Психов на учете и в больницах перелопатили, все картотеки ранее судимых и склонных... Хоть краешком замазанных...
— "Краешком"! Господи, ведь я же звонил в начале дежурства, мы только с лейтенантом заступили...
— Говорил я и с Шиповатовым.
— Нет, ты послушай, Сидор Федорович, ведь чувствовал же я что-то! Шиповатов еще бурчал — время к полуночи, разбудишь своих. Поговорили — и все... с Викторией. Соня уже спала. Хоть бы словом с ней перемолвиться! Когда я с дежурства пришел — они уже были мертвы часов восемь — как раз с полуночи. Считай, сразу после звонка. Дал, сволочь, попрощаться... Нет, — свистящим шепотом добавил майор, — все равно через дело Спесивцева я на него выйду. Сейчас действовать надо.
— Смотри, только с Угловым не переусердствуй. Знаю я тебя. И все равно — следовало бы тебе остановиться, передохнуть. Ведь Татьяна приедет, встретить надо. Она ведь от нашей жизни отвыкла...
— Отвыкла... Там тоже дерьма хватает. Она человек открытый, пишет впрямую. Снимается в эротическом кино. Все просто: «Знакомьтесь, Таня. Это Джозеф. А теперь раздевайтесь — и в постель. Камера. Так. Замри. Лицо, лицо! Глубокий вдох — будто ныряешь... Поплыли!». Ох, тошнит. Что-то и не писала давно, завертелась. Деньги-то неплохие, пока дают работу. А вот замуж так и не вышла. Взгляды взглядами, да, видно, за дамами из этой среды не больно гоняются. Впрочем, и возраст тоже. Теперь только одно — старость обеспечить. Звонил ей — никто не отвечает. Телеграмму отправить — только вчера сообразил. Да... А осталась она там, пожалуй что, и не из-за денег. Хотя здесь на гастролях что ей перепадало? Язва да ломаный грош. Подписав контракт на месяц, съездила, посчитала — вышло как за семь лет работы на сцене. Купили дачку эту. Отремонтировали, обставили. Ну, дальше ты и сам знаешь, как дело было. Недели не прошло, все вынесли. Еще и нагадили так, что войти жутко. Как-то все в ней после этого перевернулось... Славная она была, Танька, и туго ей пришлось на первых порах. Я поначалу думал — любовь у нее там. Ничего подобного, так и осталась одна. А мне писала, все время.
— Ты и с Маркусом переписывался.
— Да. Семен ведь из первых пташек. А у нас в Баланцево — и точно первый. Старый американец. Они с Татьяной соседи на Брайтон-бич. И писал, и звонил когда-никогда. Потом затих. Ну, они там народ занятой. Семен теперь выбился во владельцы бензоколонки.
— Он и здесь не брезговал водички в бензин добавить. Ты ведь его на этом и прищучил?
— Память у тебя, Сидор Федорович! Ты ведь тогда еще в капитанах ходил... Соня, малышка, в первый класс собиралась. Ох, Господи, хватило бы сил сдержаться, если найду я эту тварь...
— Твоя беда, Иван, — наша беда. И нет нам покоя, пока не возьмем его.
* * *
Неделю спустя в дом начальника баланцевского уголовного розыска майора Лобекидзе постучался гость. Точнее, позвонил по домофону. Гость оказался ростом чуть более полутора метров, сморщенное обезьянье личико обрамляли редеющие, седые, слегка курчавящиеся волосы, зато глаза были удивительные — глубокие, живые, необыкновенно выразительные. Залоснившийся дешевый костюм неловко сидел на нем, выказывал приезжего из провинции куда более глубокой, нежели Баланцево, которое, что ни говори, а все-таки пригород столицы шестой части света. Выговор у гостя тоже был вовсе не столичным — смахивал на прибалтийский.
— Лобекидзе? Иван Зурабович? Вас легко узнать по фотографиям. У Татьяны Дмитриевны целая коллекция. Может, это и слабое утешение, но она, как мне кажется, любила вас. Мы с ней были друзья. Да вы не думайте, ничего такого. Просто положительный ответ на вопрос: «Верите ли вы в дружбу между мужчиной и женщиной?» С таким потрепанным персонажем, как я, возможны всяческие парадоксы.
— Послушайте, меньше всего меня занимает степень вашей близости. В чем, собственно, дело?
— Дело? 12 августа сего года Татьяна Дмитриевна умерла. Даже американская медицина оказалась бессильной. Увы, подчас и банальная язва убивает...
Майор стиснул челюсти, сглотнул. Потом с трудом выговорил:
— Проходите в дом, не знаю, как вас...
— Зовите просто — Михаил Иосифович... Фамилия Фрейман. Если вас интересует — вот мой паспорт, только там я Майкл, и довольно давно — с десяток лет.
Майор долго разглядывал документ, словно там могло содержаться что-то еще, кроме обычных сведений. Потом заговорил.
Даже не присаживаясь, не прерывая, застыв в скорбном недоумении, слушал его гость. Когда Лобекидзе умолк, осторожно проговорил:
— Бедный ребенок! Всего на две недели пережить мать! Вот и не верь после этого в судьбу. Я преклоняюсь перед вашей стойкостью. Мне известно от Татьяны Дмитриевны, что вы работали в милиции... Вы еще там?
— Да.
— Я совершенно уверен — убийце не уйти от правосудия. Еще раз примите мои глубокие соболезнования. Не стану более мешать. Помочь в вашем горе мне нечем. Но мы еще встретимся, необходимо оформить кое-какие бумаги. Пока что устроюсь в вашей гостинице.
— Еще не устроились?
— Нет, но, думаю, проблем не возникнет. По старой советской памяти знаю, что «зеленые» снимают все вопросы. Или сейчас что-то изменилось по сравнению с тем, как было десять лет назад?
— Это когда доллар у валютчиков шел по три рубля? Сейчас он в сорок раз дороже, во столько же раз возросла и любовь к нему. Вы, что ли, прямо с вокзала?
— Из аэропорта. Какие вещи! Все мое ношу с собой, — кивнул Фрейман на объемистый кейс. — Я ведь ненадолго. Вы знаете, просто не могу прийти в себя. Какое несчастье! Держитесь, вам необходима сейчас твердость духа. До свидания, мне пора. Дела, знаете ли. Точнее, некий замысел, проект... Но, я думаю, вам не до этого.
— Какая разница, — майор тяжело опустился в кресло. — Расскажите. Все что угодно, лишь бы не думать об этом. Мне иногда кажется, что я вот-вот сойду с ума...
— Ну, это сугубо деловой проект — перенести наше юридическое обслуживание, страховой и консультативный бизнес на вашу территорию. Видите, я все-таки уже американец. Надо бы сказать «на нашу», как-никак бывшая родина, да не выходит.
— А разве она бывает «бывшей»?
— Вы, конечно, правы, Иван Зурабович. Однако, нравится вам это или нет, но по темпу, ритму жизни и во многом другом Америка мне ближе. Я ощущаю с ней внутреннее сродство.
— Нравится, не нравится... Вы говорите, что думаете, это заслуживает уважения, во всяком случае.
— Спасибо, — Фрейман встал, деликатно протягивая руку, словно колеблясь, уместен ли этот жест сейчас.
Лобекидзе остановил его.
— Посидите еще, Майкл. Знаете, вы меня чрезвычайно обяжете, если вместо гостиницы остановитесь у меня. Тем более, что гостиницы вечно переполнены. Стеснить меня невозможно, об этом и говорить не приходится.
— Нет, Иван Зурабович, мне в гостинице удобнее. Я человек тертый, по свету помотался, привык к походной жизни.
— Вы и не представляете себе, что такое наш баланцевский отель. Да и мне не так одиноко. Поговорим. Расскажете о Тане. Мне только и осталось, что воспоминания. Ей-богу, у меня вам будет лучше. Вот ключ, располагайтесь и чувствуйте себя совершенно свободно. А я с вами прощаюсь до вечера. Отдохните. Постараюсь вернуться пораньше...
* * *
В эти дни работа захватила майора с головой. Чего-чего, а этого патентованного лекарства от тоски хватало. Поначалу ужасная весть, всполошившая Баланцево, словно заморозила на день-другой активность уголовного мира. Логичным казалось залечь на дно, притихнуть, чтобы не попадаться под горячую руку коллег майора. Те, кто пренебрег этим простым правилом, горько сожалели. Вместе с тем увеличилось и число случаев сопротивления при задержаниях. Ответная реакция стражей правопорядка не заставила себя ждать. Если и обычно добавки никто не просил, то теперь надолго запоминались милицейские объятия.
Словно отыгрываясь за временный простой, уголовники резвились вовсю. Однако теперь было не до ерунды, вроде краж и прочих мелких преступлений, не связанных с угрозой жизни. Внимание начальника баланцевского угрозыска было сконцентрировано на одном. Обыватель давно притерпелся к тому, что уровень его благосостояния медленно, но верно падает. Но до сих пор в этом не было опасности для его существования. Теперь было не то. Поистине верно сказано, что «когда жизнь дорожает, она становится дешевле».
Слухи о маньяке, затопившие Баланцево, обрастали все новыми подробностями. Анализируя их, сотрудники Лобекидзе выуживали по крупицам кое-какие факты. Однако лишенные логики действия преступника не позволяли выстроить сколько-нибудь действенную стратегию поиска. В глубокой тайне формировались группы захвата и заманивания, в которые помимо опытных оперативников входили и хрупкие с виду девушки, почти девочки. Слонялись по темным углам мальчишки — еще более миловидные и нескладные, чем Коля Спесивцев, чей истерзанный труп был обнаружен три недели назад. Но напрасно сидели в засадах и вели наружное наблюдение асы розыска. Душегуб больше не выходил на свою кровавую охоту. Затаился.
Капитан Тищенко все девять лет после института прослужил в Баланцево, из них последние шесть — в уголовном розыске, и все происходящее в городке было ему досконально известно. Источников информации хватало — как тайных, так и явных, известных в округе стукачей. Да и вообще, баланцевская милиция была широко известна в определенных кругах далеко не деликатным обхождением, так что, зачастую допросы заканчивались «чистосердечными признаниями», особенно когда попадался новичок. А уж по части чужих грехов — тут выкладывали все подчистую. Особенно ценные, хранимые в глубокой тайне авторитетные в блатной среде источники информации в отделение не ходили. На то имелись конспиративные квартиры у оперативников и розыскников.
Фильтрацию сведений из общего потока капитан вел скрупулезно, но успех не приходил. В последнее время вообще все шло вкривь и вкось. Было от чего прийти в отчаяние. Однако в кабинете у Лобекидзе капитан собирался, становился сух и деловит, словно решались обычные производственные дела.
— Месяц, Иван Зурабович, только начался, а у нас уже...
— Да, что-то я не припомню такого. Какое-то повальное безумие. Дети гибнут, подростки. Неслыханно урожайный месяц. У тебя ведь там тоже?..
— Да, девчушка семнадцати лет. Только что школу окончила, с медалью. Ее в школьном дворе и нашли.
Мутное дело. Только выродок твой тут ни при чем. Никаких следов насилия, и вообще все это скорее смахивает на самоубийство.
— Это еще надо поближе посмотреть. Сколько таких самоубийств оборачивались крупными делами.
— Вряд ли и здесь такое. С ней парень был. Хлипкий такой паренек. Из тех, что от своей тени шарахаются. Однако — работаем.
Трубку телефона Лобекидзе снял после первого звонка. Говорили из дежурки.
— Иван Зурабович? Тищенко у вас? Тут к нему участковый пацанов привел... Без конвоя. Сами пришли. Показания котят дать... К вам, говорите?..
— Ну, Алексей, ты везунчик. Нет, чтобы за свидетелями бегать, — сами к тебе рвутся. Ну-ка и я послушаю, что за такие добровольцы. Явление нынче редкое.
Вместе со старшим лейтенантом Ковалем в кабинет вошли двое веснушчатых подростков — один пониже, другой худощавый и уже по-юношески стройный. Бросалось в глаза их сходство, так что не требовалось никаких усилий, чтобы определить, что перед следователями стояли братья.
Держались парни одинаково свободно и непринужденно, даже несколько чересчур. Чувствовался наигрыш. Старший плюхнулся на стул, не дожидаясь приглашения, и затараторил:
— Вас, товарищ майор, я знаю. Вы у нас в школе лекцию читали... Нет, правда, интересно было...
— Мы решили идти, как только узнали, что случилось. Ира в нашей школе училась, на класс старше. Ничего девчонка была, только зануда. Вечно эти собрания-заседания... — это уже меньшой, охватив спинку стула, выглядывал из-за брата.
— Садись, садись, Сережа. И, пожалуйста, все по порядку, — Тищенко дружелюбно развел ладони.
— Нет, не хочу. Постою, может, вырасту чуток. Я волнуюсь. И чего там долго говорить. Ну, курили мы в школьном дворике...
— Кто, Сережа?
— Вдвоем. А та беседка рядом с нашей. Ну, знаете, как-то так получается, что в одних беседках с девчонками целуются, в других — нет. Раньше это по бутылкам было заметно, когда они по двенадцать копеек были. Сейчас — на лету подхватывают. Нет, мы не пили. Так вот, смотрю — идет парочка. Хоть и под ручку, но как-то напряженно. Обычно они не так ходят, не оторвать. Иру узнал я сразу даже в темноте. Она заметная девчонка. Который с ней — тоже из ее класса, гнида. Из тех, кто в школе паинька, а на улице — приблатненный. Ползал перед сявками. Как-то и на нас хотел натравить. Ну, мы на пару всегда, я ему и объяснил, что не вечно же его сявки будут провожать, сколько ты им ни лижи. Он и заткнулся. Ну и мы решили без повода в драку не соваться. Хотя вот Сережка рвался...
— Ну, ты... — смутился младший. — Тебе она тоже нравилась.
— Вот. Значит, мы уже и трепаться кончили, да и о чем говорить? Все переговорено. Так, сидели-скучали, покуривали. Дома чего делать? А тут — интересно, хоть и нарваться можно. Что-то они там в другой беседке говорили, но не разобрать. Негромко, но вроде как со злостью. Потом этот додик отчетливо, ясно так сказал — не то с испугом, не то с угрозой: «Смотри, и правда не задуши!». Кому — непонятно, кроме них никого там не было. Ну а потом мы узнали...
— И решили идти к вам, — это младший. — Нет, мы не испугались, вы не думайте. Плевать нам на его сявок...
* * *
— Гражданин Чуб Валерий Алексеевич, я официально предупреждаю вас об ответственности за дачу ложных показаний.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
Загрузка...