А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Не думал он и о Нине.
Жаль было себя, внутри было пусто. Совершенно обоснованно Кронов не причислял себя к экстрасенсам, но странным образом его чувства как-то передались Сероусову, даже несмотря на беспрерывное движение. После третьего номера, принимая от поклонниц очередную охапку цветов, Веня, склонясь почти к уху охранника, проговорил быстро и нервно:
— Не крысься. Все знаю. Она уже после сказала. Иди лучше туда, а Ежика пришлешь в зал. Иди, не обламывай меня.
Как и следовало ожидать, предложение переместиться в содом, царивший в зале, не обрадовало Ежика. Услышав приказ, он набычился. Но с капризами подопечного приходилось считаться.
— Здесь? — Кронов вопросительно покосился на дверь артистической уборной.
— Венька же на ключ запер.
Сочувствующий взгляд Ежика вызывал раздражение. «И этот сообразил, зараза... Что это я? При чем тут он? Все дело в Нине, хоть уже и чужие мы. Правда, особой близости и раньше не было. Хорошо, тетка с пацаном возится, как когда-то со мной, а все равно — растет без родителей. Ох, это я знаю, каково одному. Что я тогда понимал, десятилетний, после той катастрофы, когда и отец и мать?... Спасибо тетке — не дала пропасть! Оттого и боксом заниматься начал, чтобы выстоять, выжить. И не надо никому морочить голову, спорт, конечно, хорошо, а что башку могу отшибить с одного удара — куда полезнее... Постучать, что ли? Так один черт дверь заперта, без ключа даже изнутри не откроешь. Что это Ефимыч в конце коридора маячит? Неплохой он мужик, спасибо ему, но нудный — спасу нет. А, какая разница. Не детей же с ним крестить!»
— Нина, ты меня слышишь? Открыть дверь я не могу, но ты подойди, поговорить надо. Нина!.. Не хочешь? — и уже про себя, потише: — Молчит. Тварь...
«Гордая стала. Казалось бы, чем гордиться? Панель есть панель. А Ефимыч — козел — совсем ошалел. Небось, была бы родная — первый бы задницу надрал. Молчит. Будто и нет меня. Оля — с ней проще. Пусть не такая яркая, но хоть знаешь — не за цацки любит. Семья есть семья. Отец ее чуть ли не до ЦК добрался. Правда, сейчас не разберешь, какой партии. Коммунист — точно, а вот с каким вывертом — аллах знает. Да какая разница? Боссы нигде не жалуются. Нет, Оля, конечно, девчонка что надо. Все при ней, к самое главное — не разбалованная. А вот душа лежит к Нине. В нее словно в омут бросался. Вот и сейчас тянет, а казалось бы — зачем это? Жили — пережили. За четыре года какие еще могут в женщине загадки оставаться? А вот нет. Стыдно сказать, к сыну не так привязан, как к ней — теплой, дурманящей. О, в зале ревут — просят „на бис“. Что-то наша звезда сегодня ломается, мало спел „по просьбам трудящихся“. Все, идет. Поклонницы облизывают его, как леденец. Дубко еле волочит охапку букетов. И перед этим дерьмом приходится гнуться!»
— Давай, Веня, ключ, открою. Все нормально. У нас с Ниной что было, давно быльем поросло. И слава Богу.
«Что за хлипкая дрянь! Отшатнулся, будто я ему сейчас вмажу. Интересно, как бы он выступал с перекошенной мордой? Да ничего, подмазали бы, а под „фанеру“ все пойдет. Какая кому разница — не Сероусов, так другой всплыл бы!»
Замок щелкнул, и Кронов плавно, без толчка отворил дверь, хоть и подмывало поскорее взглянуть в глаза Нины. Тем временем Веня успокоился и снова вошел в роль хозяина — персоны с положением и весом. Забубнил тенорком, подпуская барственные нотки:
— Ты, Кронов, вижу, все равно злишься. Так не пойдет. Кстати, где Ежик? Просил же послать его ко мне. Спасибо, Гриша прикрыл — разорвали бы на части.
Внезапно оба застыли в дверях. Волна холода опахнула затылок Кронова. Из-под полуовала большого трюмо с дивана в упор глядели застывшие глаза Нины. Мертвая — и теперь уже окончательно ничья, навечно сама по себе. Запрокинувшаяся голова безвольно лежала на спинке, точеная, хрупкая шея была изувечена, свободно раскинутые маленькие руки как будто все еще манили к себе.
* * *
— И как не лень в такую жару гробить друг друга? — Майор уголовного розыска Павел Михайлович Строкач, при всей крепости здоровья, жары не выносил. Кабинет его в Управлении был довольно комфортен по здешним меркам, имелся даже кондиционер, выбитый с боем. Строкач уже давно бы купил это чудо, выделив шесть сотен из чахлого майорского бюджета, да где его взять. В магазинах — пустота. Зато теперь Павел Михайлович не жалел о своей настырности. После всяческих уверток начальство, наконец, пошло навстречу, и сейчас, вдыхая прохладный, чуть отдающий медью воздух, он имел возможность поразмыслить в условиях, приближенных к оптимальным. Что же до мебели, то на жестких казенных стульях думалось ничуть не хуже, чем в кресле самого современного дизайна. Даже, напротив, лучше. Не расслабишься.
"Невольно поверишь в существование неблагоприятных дней, — усмехнулся майор. К разного рода прогнозам и прорицаниям он относился со скептицизмом. — А сегодня мало того, что солнце буквально взбесилось, еще и от сюрпризов в жар бросает. Сероусова, конечно, можно и вовсе без присмотра держать — его подписку о невыезде в случае чего проверит "музыкальная общественность. Господи, ну и шум поднялся! Как бы жертв не прибавилось за счет инфарктов. Правильно сделали, что не стали прерывать начатую достославным Вениамином гастрольную серию. А мальчик, в сущности, крохобор. Правда, крохи довольно жирные. Майору угрозыска его дневного заработка на год хватило бы. Но случая поднабить кошелек Сероусов никак не упустит.
Конечно, ничто не совершается без мотивов. Однако чего-чего, а перешибать Нине Кроновой гортань мотивов у него не было вовсе. «Девочка по вызову» была довольно широко известна, в том числе и в Управлении. Все пожелания клиентов выполняла умело, и пока все у нее шло гладко. И такой же удар получил Михаил Ежиков в кабинке туалета. Неплохой боксер, освоивший каратэ вовсе не для уличных драк, успешно выступавший на соревнованиях, не позволил бы кому попало перерубить себе хрящи гортани. Огромной силы требовал этот прием, влекущий за собой перелом шейных позвонков путем контрольного поворота головы жертвы. Смертельная гарантия. Впрочем, ни Ежикову, ни Кроновой дополнительный контроль не потребовался — экспертиза убедительно подтвердила, что обоим хватило и первого удара. Легкое тело Ежикова пролежало в одной из кабинок до конца второго отделения концерта. Ноги убитого в белых кроссовках, видневшиеся под дверью, демонстрировали, что кабина служебного туалета занята. Народу там во время концерта немного, так что аккуратно закрыть изнутри дверь и выбраться через верх не составило, видно, труда для такого спортивного персонажа, который запросто ломает хребты даже каратистам. Да, рука не из легких".
Дверь открылась без стука. Вошедший привык не церемониться. Его не смущала даже серьезность этого учреждения.
— Заходите, Владимир Евгеньевич. Вы точны.
— Деловые люди ценят не только время. Хоть и выбили меня из колеи эти, если можно так выразиться, нежданные смерти. Женщину особенно жалко — какая красавица! А Ежиков — хороший, скромный паренек, да и работник прекрасный: Охранник — это ведь не только оборона, важно уловить момент, когда следует отражать нападение, тут грань весьма зыбкая.
— И были случаи?
— В принципе — нет. Вас ведь интересует Ежиков?
— В первую очередь. Но и все остальные тоже. Были ли попытки рэкета, иные преступные действия?
— Вынужден вас разочаровать. К разговору я подготовился, припомнил факты, — Гусь извлек толстый блокнот, но продолжал, не раскрывая его. — Сюда я заношу все относящееся к моему «производству». Бывают моменты неприятные. Полгода назад, второго января, после новогодних концертов была попытка то ли захвата Сероусова, то ли просто разбойного нападения. Ежиков тогда работал всего около трех недель, и использовали его в основном скрытно. Внешность у Миши неброская, и не подумаешь, что из охраны. А он боец был, резкий, хлесткий, техничный! Сероусов тогда уже был достаточно известен, но не отказывался выступать в относительно малоприспособленных залах, конечно, вмещающих достаточно публики. От Дома офицеров до его квартиры расстояние небольшое — пешком минут десять, Веня, однако, пешком не ходит. Ежиков же был парень спортивный, ему и пяти минут много. Вышел чуть раньше — благо у концертного зала публика сама Веню охраняет, да и Кронов под рукой. Это уже потом мы Дубко наняли, после этого случая. Поджидал Миша Сероусова в его же подъезде, осваивался на месте. Вдруг перед подъездом появились двое мощных парней. Конечно, и Кронов — не слабак, но против него, как только он вылез, сразу применили газ, и он выпал. Без лишних слов — Сероусова за бока и в нашу же машину. Очевидцев не было. Может, кто и наблюдал со стороны, да это неизвестно. Веня сам рассказывал: Ежиков пулей вылетел из подъезда и за двадцать секунд уложил эту парочку на асфальт. Трудно представить, кто мог с ним справиться.
— Вы, конечно, тогда не заявили?
— Да, понимаю, неправ. И сейчас раскаиваюсь. Но не до того было. Честно скажу, самый страшный рэкет — государственный, этот обирает при поддержке закона, налогами. Больше половины уходит. А у нас еще и благотворительность...
— Ну, это вопрос из другой области, да и не в моей компетенции. Думаю, кое-что все же остается. Приходится еще раз пожалеть, что тогда вы не обратились к нам. Результаты налицо.
— Да уж...
Гусь пристально посмотрел на майора. Глаза у него были утомленные, белки исчертила сетка набухших сосудов. Он, казалось, хотел что-то сказать, но удержался.
— Говорите, Владимир Евгеньевич. Ей-богу, стоит. Нет у нас сейчас времени в эти игры играть. Давайте работать вместе. Не может быть, чтобы у вас не было каких-либо подозрений.
— К сожалению, мне нечего добавить. Чужих у нас за сценой, как правило, не бывает. В этом отношении зал хороший. Выход один, через окна на площадь не выберешься. Там милиции столько, что прямиком угодишь по назначению. Чужого Ежиков никогда бы не подпустил на расстояние удара.
— Мог ведь и знакомый сработать.
— В принципе, мог. Тут уж вам виднее.
— Не надо иронизировать, Владимир Евгеньевич. Вы человек серьезный и занятой, но ведь и мы не баклуши бьем. Сероусова допрашивали и еще допросим, остальных тоже пригласим для беседы.
— Не сомневаюсь. Я палки в колеса следствию вставлять не собираюсь. Только с Сероусовым, если можно, помягче. Я просто умоляю. На нем программа держится, а это заработки всего коллектива. Мальчишка капризный, если вобьет что-нибудь себе в голову — ничем не проймешь. Я-то его знаю как облупленного. Если начнет капризничать — придется отменять концерты. А это очень большие деньги. О-о-очень большие! И половина этих денег в виде налогов поступает в бюджет. Да и людям в радость. Я, между прочим, горжусь, что в артистической карьере Вени есть и моя заслуга.
— Она неплохо оплачивается.
— Спасибо, не жалуюсь. Но деньги я не зря получаю. Вся организационная и постановочная часть на мне держится. Мой профиль — сделать казалось бы немыслимое реальным.
— Что ж, по деньгам и ответственность. У кого еще имелись ключи от уборной Сероусова?
— У меня, разумеется, но и у вахтера на стенде. У него их берут уборщицы. Больше, насколько я знаю, ключей нет. Но замок там самый простенький, и для человека, решившегося на убийство, это никакое не препятствие.
— Во-первых, замок не совсем стандартный, а во-вторых, кроме решимости надо иметь и навык. И совсем не обязательно, чтобы крутой боевик оказался специалистом по дверным запорам. Такому проще дверь взломать, чем орудовать отмычкой.
— Ну, тут я пас. Значит, арестовывайте меня. То, что Сероусов в это время находился на сцене — подтвердят семь тысяч зрителей.
— Не сомневаюсь ни на йоту. Не буду портить настроение его поклонницам арестом кумира. Хоть он, по сути, последний, кто видел Кронову живой.
— Не считая убийцы. Вы ведь на Веню, надеюсь, не грешите? Уж скорее я подхожу на роль подозреваемого.
— Можете быть спокойны. Мы арестовываем не за наличие или отсутствие ключа. Расскажите, кстати, чем вы занимались в ходе второго отделения. Без обид, нам важна любая информация.
— Я и не обижаюсь. Отлично представляю, каково вам приходится, однако вынужден вас разочаровать.
* * *
Больница закрытого типа — это вам не санаторий. Решетки на окнах, «колючка» и провода сигнализации на ограждении, не располагающая к общению «локалка». Палаты друг от друга ничем не отличаются, разве что степенью обшарпанности.
На ночь пациентам надевали «белые халаты», гарантировавшие покой во сне. Обитатели этой палаты спали крепко, как только возможно после нелегкого, мучительного дня. Спали, вздрагивая и постанывая, но век упорно не размыкали, цепляясь как за соломинку за единственную отраду — сон, забвение.
Становилось еще муторней от тишины, смахивавшей на гробовую. Грызущие Кронова сомнения не оставляли его ни днем, ни ночью. Мрачная обстановка и изнуренные люди вокруг...
«Что будет с ними со всеми, что будет со мной?.. Один Бог знает. Многие здесь уже не нужны никому, разве что любознательным следственным органам. У тех особый интерес».
Двадцатилетний сосед по койке Эдик выглядел если не пенсионером, то во всяком случае человеком за сорок, крепко потрудившимся на вредном производстве. Кожа желтая и сухая, как пергамент, короткий, совершенно седой ежик и страшная худоба, словно парня грызла изнутри безжалостная плотоядная тварь.
Выделялся среди всех Грузин — крупноносый, упитанный и рослый детина, лежавший рядом с Сашей. Его жирное тело словно излучало тревогу, передававшуюся всем, кто находился поблизости. Объяснить это было невозможно. О своих былых подвигах Грузин не распространялся, в отличие от остальных, чесавших языками от безделья. Даже у Кронова порой мурашки ползли по спине при взгляде на загадочного соседа. Трое остальных обитателей палаты — Игорь Лапко, Толик и «шофер» Мокеев — оказались в «судебке» прямо из сельской глубинки.
Тоска, сгустившаяся в палате, томила Кронова. Ночные кошмары выматывали нервы. Нелепая и жуткая гибель Нины выбила его из колеи, остро вспоминался и Мишка-ежик... Даже самые светлые образы, всплывавшие в сознании — лицо Оли, шелковистая головка сына, — только на минуту позволяли заслониться от гнусной реальности.
Каждый занимался своими делами. «Жильцы» палатыкамеры привычно не обращали внимания на соседей. На Кронова смотрели, словно на пустое место. Однако кое-какие признаки говорили о том, что просочились-таки слухи о его должности и спортивных заслугах, попутно обрастая всякой чушью. В сочетании с обвинением в двойном убийстве, это придавало Кронову некий зловещий ореол.
Санитар подал команду к завтраку. Таким голосом уместнее было бы командовать расстрелом, но вечно недоедающим больным было не до тонкостей. Они гуськом потянулись к выходу.
— Кронов, тебе особое приглашение?
Есть не хотелось. Но не хотелось и «приглашения». Потому и затрусил, чтобы медлительностью не вызывать желания подогнать. За столом компания уже доскребала тарелки. Грузин потащил к себе лишнюю, Сашину, но, завидев хозяина, с сожалением отставил.
— Ешь! Мне не то что жрать — жить не хочется. Поперек горла кусок становится.
У Грузина зато все было в норме. Каша исчезла моментально. Вопросительно покосился на чай, затем на Кронова. Эдик откинул голову и сказал:
— Саша, выпей хоть чаю. Так долго не протянуть — через неделю кеды в угол поставишь.
— Ну и поставлю. Кому от этого хуже? Кому я нужен? Родителей нет, следствие лепит мне убийство бывшей жены, от Оли ни слуху, ни духу. А ведь не тот она человек. Почему тогда молчит?
И снова пелена перед глазами. Словно пьяный, выполз из столовой, без сил повалился на нары.
— Шурик, Шурик! Вставай, к врачу вызывают, — огоньки страха плавают в глазах Эдика.
У дверей — санитар. Здоровенный детина, масляная ухмылка до ушей.
В узком бесконечном коридоре потрескивали, перемигивались люминесцентные лампы, словно переговаривались: «Еще одного повели. Бедняга! Конца нет!..» Ох, как вырваться отсюда? Найти Олю, да просто — вдохнуть воздуха свободы! Тем временем коридор уперся в узкую дверь. Санитар осторожно постучал. Дверь отворилась и Саша увидел просторный, даже чересчур, кабинет со сводчатым потолком. Готические зарешеченные окна как бы подчеркивали масштабы помещения. В углу стоял ветхий шкаф, между ним и решеткой окна за письменным столом восседала сильно располневшая женщина в очках. Белый накрахмаленный халат туго охватывал нечто бесформенное, прежде именовавшееся, видимо, талией, крупную голову покрывали тугие парикмахерские завитки. Женщина была целиком погружена в работу. Пухлые тома историй болезни стопой громоздились перед нею, и ее глаза, спрятанные за сильными линзами, с жадностью пожирали чернильные строки, словно за ними стояли герои увлекательнейшего детектива. С той только разницей, что судьбу этик героев можно было изменить собственной рукой.
На массивном дубовом стуле, стоявшем в противоположном углу, ерзал суетливый старикашка. Был он крайне тощ, и комичным образом напоминал суслика с орлиным клювом. Не обращая внимания на вошедших, суслик рылся в недрах письменного стола. Наконец резко, рывком обернулся. Тусклые серые глазки впились в Кронова. Посостязавшись с ним мгновенье, Саша опустил голову, словно провинившийся мальчишка. Удовлетворенный старик трескуче прервал затянувшееся молчание.
— Так, кажется, все в порядке. Наум, ступай. А молодой человек останется, мы сегодня побеседуем. Ну-с, прошу вас садиться, Александр... э... Юрьевич?
Кронов молча кивнул. На столе лежало его личное дело, так что осведомленность старика не была удивительной. Его судьба и жизнь теперь зависели от подшитых в папку бумажек и от того, кто и как ими распорядится.
— Итак, дорогой, располагайтесь. Вам удобно? Теперь будем знакомиться. Николай Арнольдович, ваш лечащий врач... — речь была тихой и размеренной, глаза — пристальными и пытливыми. — Как вам на новом месте? Соседи по палате не беспокоят? Полагаю, вы нашли с ними общий язык? Если у вас есть проблемы, расскажите мне о них. Мой долг помочь вам.
Голос и внешность врача внушали доверие. Такой человек поймет его. С выпитым залпом стаканом воды к Кронову возвратилась частица былой уверенности. А с ней и надежда.
— Доктор! То, что случилось со мной, — это какой-то кошмар. Произошла ошибка.
Его сбивчивому рассказу врач внимал молча, согласно кивая, ни разу не перебил. Встал, задумчиво прошелся по кабинету. Вернулся к столу, ручка засновала по бумаге.
— Напишите, Саша, свою биографию. Не спешите. Время у вас есть.
На протяжении получаса, пока Кронов излагал свою недлинную пока еще жизнь, врач, чтобы не мешать пациенту, о чем-то негромко перешептывался с женщиной.
— Николай Арнольдович! Вот, готово, — Саша протянул исписанный листок.
Врач прочитал быстро, но внимательно. Под некоторыми словами ставил точки карандашом, словно нанизывая их. Поднял сочувствующие глаза.
— Вот что, Саша. Не стоит так сильно волноваться. В обиду вас никто не даст. Разберемся, даю слово. Только обещайте мне, что будете вести себя благоразумно.
«Неужели поверил? Неужели удалось убедить его, что действительно пострадал невиновный?»
— Обещаю!!!
По дороге в палату хотелось прыгать, кричать: ему поверили впервые с того самого страшного мига, который разделил жизнь на «до» и «после» начала кошмара. В палате его встретил ободряющий взгляд Эдика. Ему не терпелось услышать, как идут дела.
— Ну, что молчишь и сияешь, как новая копейка?
На душе было действительно легко — странновато для тюремной психбольницы.
— Эдя, мне поверили! Слышишь — поверили! Он сказал — во всем разберутся.
Глаза Эдика не изменили выражения, только губы скривились в недоброй усмешке.
— Ты, случайно, не со старичком с птичьим клювом имел счастье общаться?.. Ага, точно — с Арнольдовичем. «Лично займусь вашей проблемой!» Похоже? В общем, можешь уши не развешивать. Я-то думал, тебя к следователю вызвали или весточка с воли. Не вздумай доверять им, Саня! В особенности этой старой крысе. Я его знаю уже пару месяцев, и какие сюрпризы он преподносит — ты и представить себе не можешь.
— Эдик, это мой последний шанс...
— Чем такой — лучше вовсе без шанса.
— Ладно, замнем. Полежим — разжуем. Есть о чем подумать.
* * *
Вбежав в подъезд, едва не ступил в лужу темной, уже начавшей сворачиваться крови. Сердце сжалось: «Опоздал!» Подкосились ноги, колени коснулись ступеней. Не сел — упал на холодный бетон. Вдруг почувствовал: чья-то рука легла на плечо, клещами сдавила ключицу. Вскрикнул: «Оленька!» — и обернулся. За спиной стоял рассыпающийся скелет в пыльном балахоне.
Очнулся от собственного крика. В упор смотрели глаза. Эдик.
— Чего орешь? Успокойся. Санитары набегут. Поначалу здесь всех кошмары мучают.
— Извини, чертовщина снится. О, вот они, легки на помине.
В открывшуюся дверь действительно проскользнула фигурка в белом халате — розовые щечки, нежные лукавые глаза. Воздушное создание, Наташа, палатная медсестра. Следом, любопытствуя, ввалились двое санитаров.
— Успокойтесь, Кронов, не нервничайте. Идемте со мной в манипуляционную.
Пошел с радостью, лишь бы рядом звучал негромкий мелодичный голос с умиротворяющими интонациями. Можно стерпеть все — и укол этот, и тошнотворный привкус таблеток.
— Пожалуйста, примите лекарство. Вам уже назначен курс лечения. Это от нервов. Спать будете спокойно. Вам повезло, что наблюдаетесь у профессора, — объяснила Наташа, протягивая пластиковый стаканчик. Кронов махом проглотил пестрые таблетки и капсулы.
Возвращался с мыслями об Оле, разбуженными коротким разговором с медсестрой.
Палата-камера жила своей жизнью. В углу у окна, перемешивая спертый воздух беспорядочными жестами, Игорь загибал очередную байку. Разинув от удовольствия рты, ему внимали сельчане. Эдик, лежа на койке, в который раз листал старый «Человек и закон». Грузин о чем-то шушукался с санитаром у «кормушки». К ним Кронов не подходил. Жизнь научила не соваться в чужие дела. Приходилось укорачивать шаги, меряя и без того небольшое помещение, чтобы не попасть в пространство у двери, занятое Грузином.
Муть перед глазами появилась совершенно внезапно. Тело цепенело прямо на ходу. Подвернулась на ровном полу нога. Мышцы словно сковало незримым панцирем. И уже вовсе ничего не виделось — снежная пелена сомкнулась окончательно. Подумал бы: «навсегда» — но не стало и мыслей. Одеревенел язык, и Кронова понесло в неведомую сумрачную бездну.
На мгновение открыл глаза — снова увидел склонившегося Эдика. Смысл его слов не доходил до сознания, которое постепенно угасало...
Чувства возвращались медленно и мучительно. Проступающие сквозь мутную пелену пятна складывались в знакомые очертания. Донесся мурлыкающий тенорок Николая Арнольдовича:
— Ну, друг мой, и напугали же вы нас!
На лице Кронова всплыло жалкое подобие улыбки, но и это обеспокоило профессора.
— Не напрягайтесь. Все прошло. Вам нужно уснуть. Когда проснетесь — все будет хорошо. Вы у себя в палате, вокруг — друзья.
Тихо, ступая едва не на цыпочках, с прижатым к губам пальцем, профессор удалился, а следом и его свита. Молчание нарушил моментально подскочивший Эдик.
— Как ты? Я когда увидел — меня словно током ударило! Белее стены, конвульсии, судороги...
— Эдик, что это... было?
— Было! Это еще не конец. Таблетки! Что ты принял и сколько?
— Четыре, в стакане.
— Белые, большие, с вдавленной полоской посередине?
— Маленькие розовые.
— Да такой дозой слона можно угробить!.. Сволочи! — Эдик влажной белой ладонью отер Саше лицо.
— Запомни, эта кошачья повадка врачей рассчитана только на новичков. Я это на собственной шкуре испытал. Здесь всех берут в оборот, только не сразу. Никуда не денешься. Рано или поздно станешь роботом. Посмотри на наших селян — они же как игрушки, у которых батарейка садится. Еще увидишь, какими отсюда увозят! Будешь принимать эту дрянь — они своего добьются.
— Так что же делать?
Растерянность Кронова отразилась в глазах Эдика.
— Прежде всего научись прятать таблетки. Смотри — это довольно просто.
Достав из кармана три круглых шарика и бросив их в рот, Эдик сделал глотательное движение. Заходил ходуном кадык, дрогнул живот.
— Найди.
Безуспешные попытки Саши вызвали только смех. Наконец Эдик отлепил от неба серую пластинку, протянул ее Кронову. Во влажном хлебе сидели три горошины.
— Ну как, годится? Запомни: всем своим поведением ты должен показывать, что принимаешь лекарство. И Боже сохрани, если они обнаружат твою уловку. Тогда... вот тогда начнутся уколы. Как у меня. Только мне их назначили по другой причине, да и доза половинная — не знают, что таблетки в унитаз идут. Ага, вот, кажется, и по мою душу.
С лязгом отворилась дверь, и в проеме возник мордатый санитар, движением пальца маня к себе Эдика. Последнюю фразу тот договаривал уже на ходу, углом рта:
— Отдыхай, береги силы. Понадобятся. Не будет сил — от уколов вполне можно «уснуть».
* * *
«Спи спокойно, дорогой товарищ...» Эта замогильная фраза, словно бы прописавшись в палате, неотступно сверлила воспаленный мозг. Здешние медики славились умением моментально отличить симулянта от законченного психа.
1 2 3 4 5 6 7 8 9
Загрузка...