А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Тенн Уильям

Открытие Морниела Метауэя


 

Здесь выложена бесплатная электронная книга Открытие Морниела Метауэя автора, которого зовут Тенн Уильям. В библиотеке АКТИВНО БЕЗ ТВ вы можете скачать бесплатно книгу Открытие Морниела Метауэя в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB или же читать онлайн книгу Тенн Уильям - Открытие Морниела Метауэя без регистраци и без СМС.

Размер архива с книгой Открытие Морниела Метауэя = 16.7 KB

Открытие Морниела Метауэя - Тенн Уильям -> скачать бесплатно электронную книгу



ОТКРЫТИЕ МОРНИЕЛА МЕТАУЭЯ


Всех удивляет, как переменился Морниел Метауэй с тех пор, как его
открыли, - всех, но не меня. Его помнят на Гринвич-Виллидж -
художник-дилетант, немытый, бездарный; едва ли не каждую свою вторую фразу
он начинал с "я" и едва ли не каждую третью кончал местоимением "меня"
либо "мне". Из него ключом била наглая и в то же время трусливая
самонадеянность, свойственная тем, кто в глубине души подозревает, что он
второсортен, если не что-нибудь похуже. Получасового разговора с ним было
довольно, чтоб у вас в голове гудело от его хвастливых выкриков.
Я-то превосходно понимаю, откуда взялось все это - и тихое, очень
спокойное признание своей бездарности, и внезапный всесокрушающий успех.
Да что там говорить - при мне его и открыли, хотя вряд ли это можно
назвать открытием. Не знаю даже, как это можно назвать, принимая во
внимание полную невероятность - да, вот именно невероятность, а не просто
невозможность того, что произошло. Одно только мне ясно: всякая попытка
найти какую-то логику в случившемся вызывает у меня колики в животе, а
череп пополам раскалывается от головной боли.
В тот день мы как раз толковали о том, как Морниел будет открыт. Я
сидел в его маленькой нетопленой студии на Бликер-стрит, осторожно
балансируя на единственном деревянном стуле, ибо был слишком искушен,
чтобы садиться в кресло.
Собственно, Морниел и оплачивал студию с помощью этого кресла. Оно
представляло собой грязную мешанину из клочьев обивки, впереди было
высоким, а в глубине - очень низким. Когда вы садились, содержимое ваших
карманов - мелочь, ключи, кошелек - начинало выскальзывать, проваливаясь в
чащу ржавых пружин и на прогнившие половицы.
Как только в студии появлялся новичок, Морниел поднимал страшный шум
насчет того, что усадит его в потрясающе удобное кресло. И пока бедняга
болезненно корчился, норовя устроиться среди торчащих пружин, глаза
хозяина разгорались и его охватывало неподдельное веселье. Ибо чем
энергичнее ерзал посетитель, тем больше вываливалось из его карманов.
Когда прием заканчивался, Морниел отодвигал кресло и принимался считать
доходы, подобно тому как владелец магазина вечером после распродажи
проверяет наличность в кассах.
Деревянный стул был неудобен своей неустойчивостью, и, сидя на нем,
приходилось быть начеку. Морниелу же ничто не угрожало - он всегда сидел
на кровати.
- Не могу дождаться, - говорил он в тот раз, - когда наконец мои
работы увидит какой-нибудь торговец картинами или критик хоть с каплей
мозга в голове. Я свое возьму. Я слишком талантлив, Дэйв. Порой меня даже
пугает, до чего я талантлив - чересчур много таланта для одного человека.
- Гм, - начал я. - Но ведь часто бывает...
- Я ведь не хочу сказать, что для меня слишком много таланта. - Он
испугался, как бы я не понял его превратно. - Слава богу, сам я достаточно
велик, у меня большая душа. Но любого другого человека меньшего масштаба
сломило бы такое всеохватывающее восприятие, такое проникновение в
духовное начало вещей, в самый их, я бы сказал, Gestalt [образ, форма
(нем.)]. У другого разум был бы просто раздавлен таким бременем. Но не у
меня, Дэйв, не у меня.
- Рад это слышать, - сказал я. - Но если ты не возра...
- Знаешь, о чем я думал сегодня утром?
- Нет. Но по правде говоря...
- Я думал о Пикассо, Дэйв. О Пикассо и Руо. Я вышел прогуляться по
рынку, позаимствовать что-нибудь на лотках для завтрака - ты ведь знаешь
принцип старины Морниела: ловкость рук и никакого мошенства - и начал
размышлять о положении современной живописи. Я о нем частенько размышляю,
Дэйв. Оно меня тревожит.
- Вот как, - сказал я. - Видишь ли, мне кажется...
- Я спустился по Бликер-стрит, потом свернул на Вашингтон-сквер-парк
и все раздумывал на ходу. Кто, собственно, сделал сейчас что-нибудь
значительное в живописи, кто по-настоящему и бесспорно велик?.. Понимаешь,
я могу назвать только три имени: Пикассо, Руо и я. Больше ничего
оригинального, ничего такого, о чем стоило бы говорить. Только трое при
том несметном количестве народу, что сегодня во всем мире занимается
живописью. Три имени! От этого чувствуешь себя таким одиноким!
- Да, пожалуй, - согласился я. - Но все же...
- А потом я задался вопросом: почему это так? В том ли дело, что
абсолютный гений вообще очень редко встречается и для каждого периода есть
определенный статистический лимит на гениальность, или тут другая причина,
что-то характерное именно для нашего времени? И отчего открытие моего
таланта, уже назревшее, так задерживается? Я ломал над этим голову, Дэйв.
Я обдумывал это со всей скромностью, тщательно, потому что это
немаловажная проблема. И вот к какому выводу я пришел.
Тут я сдался. Откинулся на спинку стула - не забываясь, конечно, - и
позволил Морниелу излить на меня свою эстетическую теорию. Теорию, которую
я во крайней мере двадцать раз слышал раньше от двадцати других художников
из Гринвич-Виллидж. Единственно, в чем расходились все авторы, был вопрос,
кого надо считать вершиной и наиболее совершенным живым воплощением данных
эстетических принципов. Морниел (чему вы, пожалуй, не удивитесь) ощущал,
что как раз его.
Он приехал в Нью-Йорк из Питтсбурга (штат Пенсильвания), рослый,
неуклюжий юнец, который не любил бриться и полагал, будто может писать
картины. В те дни Морниел восхищался Гогеном и старался ему подражать. Он
был способен часами разглагольствовать о мистической простоте народного
искусства. Его произношение звучало как подделка под бруклинское, которое
так любят киношники, но на самом деле было чисто питтсбургским.
Морниел быстро распрощался с Гогеном, как только взял несколько
уроков в Лиге любителей искусства и впервые отрастил спутанную белокурую
бороду. Недавно он выработал собственную технику письма, которую назвал
"грязное на грязном".
Морниел был бездарен - в этом можно не сомневаться. Тут я высказываю
не только свое мнение - ведь я делил комнату с двумя
художниками-модернистами и целый год был женат на художнице, - но и мнение
понимающих людей, которые, не имея ровным счетом никаких причин относиться
к Морниелу с предубеждением, внимательно смотрели его работы.
Один из этих людей, критик и отличный знаток современной живописи,
несколько минут с отвисшей челюстью созерцал произведение Морниела (автор
навязал мне его в подарок и, несмотря на мои протесты, собственноручно
повесил над камином), а потом сказал: "Дело не в том, что ему абсолютно
нечего сказать графически. Он даже не ставит перед собой того, что можно
было бы назвать живописной задачей. Белое на белом, "грязное на грязном",
антиобъективизм, неоабстракционизм - называйте как угодно, но здесь нет
ничего. Просто один из тех крикливых, озлобленных дилетантов, которыми
кишит Виллидж".
Спрашивается, зачем же я тогда вообще знался с Морниелом?
Ну, прежде всего, он жил под боком и потом был в нем какой-то
своеобразный худосочный колорит. И когда я просиживал ночи напролет,
стараясь выдавить из себя стихотворение, а оно никак не выдавливалось, на
душе становилось легче при мысли, что можно заглянуть к нему в студию и
отвлечься разговором о предметах, не имеющих отношения к литературе.
Тут, правда, был один минус, о котором я постоянно забывал, - у нас
всегда получался не разговор, а лишь монолог, куда я едва умудрялся время
от времени вставлять краткие реплики. Видите ли, разница между нами
состояла в том, что меня все же печатали - пусть хоть в жалких
экспериментальных журнальчиках с плохим шрифтом, где гонораром была
годовая подписка. Он же нигде никогда не выставлялся, ни разу.
Была и еще одна причина, из-за которой я поддерживал с ним отношения.
Одним талантом Морниел действительно обладал.
Если говорить о средствах к существованию, то я едва свожу концы с
концами. О хорошей бумаге и дорогих книгах могу только мечтать, ибо они
для меня недоступны. Но когда уж очень захочется чего-нибудь - например,
нового собрания сочинений Уоллеса Стивенса [американский поэт-лирик первой
половины ХХ века], - я двигаю к Морниелу и сообщаю об этом ему. Мы
отправляемся в книжный магазин, входим поодиночке. Я завожу разговор о
каком-нибудь роскошном издании, которого сейчас нет в продаже и которое я
будто бы собираюсь заказать, и, как только мне удастся полностью завладеть
вниманием хозяина, Морниел слизывает Стивенса, - само собой разумеется, я
клянусь себе, что заплачу сразу, как только поправятся мои обстоятельства.
В таких делах Морниел бесподобен. Ни разу не случилось, чтобы его
заподозрили, не говоря уж о том, чтоб поймали с поличным. Естественно, я
должен рассчитываться за эти услуги, проделывая то же самое в магазине
художественных принадлежностей, чтобы Морниел мог пополнять запасы холста,
красок и кистей, но в конечном счете игра стоит свеч. Чего она, правда, не
стоит, так это гнетущей скуки, которую я терплю при его рассуждениях, и
моих угрызений совести по поводу того, что он-то вовсе и не собирается
платить за приобретенные товары. Утешаю себя тем, что сам расплачусь при
первой же возможности.
- Вряд ли я настолько уникален, каким себе кажусь, - говорил он в тот
день. - Конечно, рождаются и другие с не меньшим потенциальным талантом,
чем у меня, но этот талант губят, прежде чем он успеет достигнуть
творческой зрелости. Почему? Каким образом?.. Тут следует проанализировать
роль, которую общество...
В тот миг, когда он дошел до слова "общество", я и увидел впервые эту
штуку. Какое-то пурпурное колыхание возникло передо мной на стене,
странные мерцающие очертания ящика со странными мерцающими очертаниями
человеческой фигуры внутри. Все это было в пяти футах над полом и
напоминало разноцветные тепловые волны. Видение тотчас же исчезло.
Но погода была слишком холодной для тепловых волн, а что до
оптических иллюзий - я им не подвержен. Возможно, решил я, при мне
зарождается новая трещина в стене. По-настоящему помещение не
предназначалось для студии, это была обычная квартира без горячей воды и
со сквозняками, но кто-то из прежних жильцов разрушил все перегородки и
сделал одну длинную комнату. Квартира находилась на верхнем этаже, крыша
протекала, и стены были украшены толстыми волнистыми линиями в память о
тех потоках, что струились по ним во время дождя.
Но отчего пурпурный цвет? И почему очертания человека внутри ящика?
Пожалуй, довольно-таки замысловато для простой трещины. И куда все это
делось?
- ...в вечном конфликте с индивидуумом, который стремится выразить
свою индивидуальность, - закончил мысль Морниел. - Не говоря уж о том...
Послышалась музыкальная фраза - высокие звуки один за другим, почти
без перерывов. И затем посреди комнаты - на сей раз футах в двух над полом
- опять появились пурпурные линии, такие же трепещущие, светящиеся, а
внутри - снова очертания человека.
Морниел скинул ноги с кровати и уставился на это чудо.
- Что за...
Видение опять исчезло.
- Что т-тут происходит? - запинаясь, выдавил он из себя. - Что
т-такое?
- Не знаю, - отозвался я. - Но, что бы это ни было, оно постепенно
влезает к нам.
Еще раз высокие звуки. Посреди комнаты на полу появился пурпурный
ящик. Он делался все темнее, темнее и материальнее. Звуки становились все
более высокими, они слабели и наконец, когда ящик стал непрозрачным,
умолкли совсем.
Дверца ящика открылась. Оттуда шагнул в комнату человек; одежда у
него вся была как бы в завитушках.
Он посмотрел сначала на меня, затем на Морниела.
- Морниел Метауэй? - осведомился он.
- Д-да, - сказал Морниел, пятясь к холодильнику.
- Мистер Метауэй, - сказал человек из ящика. - Меня зовут Глеску. Я
принес вам привет из 2487 года нашей эры.
Никто из нас не нашелся, что на это ответить. Я поднялся со стула и
стал рядом с Морниелом, смутно ощущая необходимость быть поближе к
чему-нибудь хорошо знакомому.
Некоторое время все сохраняли исходную позицию. Немая сцена.
2487-й, подумал я. Нашей эры. Ни разу не приходилось мне видеть
никого в такой одежде. Более того, я никогда и не воображал никого в такой
одежде, хотя, разыгравшись, моя фантазия способна на самые дикие взлеты.
Одеяние не было прозрачным, но и не то чтоб вовсе светонепроницаемым.
Переливчатое - вот подходящий термин. Различные цвета и оттенки неутомимо
гонялись друг за другом вокруг завитушек. Здесь, видимо, предполагалась
некая гармония, но не такого сорта, чтоб мой глаз мог уловить ее и
опознать.
Сам прибывший, мистер Глеску, был примерно одного роста со мною и
Морниелом и выглядел только чуть постарше нас. Но что-то в нем ощущалось
такое - даже не знаю, назовите это породой, если угодно, подлинным
внутренним величием и благородством, которые посрамили бы даже герцога
Веллингтонского. Цивилизованность, может быть. То был самый цивилизованный
человек из всех, с кем мне до сих пор доводилось встречаться.
Он шагнул вперед.
- Думаю, - произнес он удивительно звучным, богатым обертонами
голосом, - что нам следует прибегнуть к свойственной двадцатому столетию
церемонии пожатия рук.
Так мы и сделали - осуществили свойственную двадцатому столетию
церемонию пожатия рук. Сначала Морниел, потом я, и оба очень робко. Мистер
Глеску проделал это с неуклюжестью фермера из Айовы, который впервые в
жизни ест китайскими палочками.
Церемония окончилась, гость стоял и широко улыбался нам. Или, вернее,
Морниелу.
- Какая минута, не правда ли? - сказал он. - Какая историческая
минута!
Морниел испустил глубокий вздох, и я почувствовал, что долгие годы, в
течение которых ему то и дело приходилось неожиданно сталкиваться на
лестнице с судебными исполнителями, требующими уплаты долгов, не пропали
даром. Он быстро приходил в себя, его мозг включался в работу.
- Как вас понимать, когда вы говорите "историческая минута"? -
спросил он. - Что в ней такого особенного? Вы что - изобретатель машины
времени?
- Я? Изобретатель? - мистер Глеску усмехнулся. - О нет, ни в коем
случае. Путешествие по времени было изобретено Антуанеттой Ингеборг в...
после вашей эпохи. Вряд ли стоит сейчас говорить об этом, поскольку в моем
распоряжении всего полчаса.
- А почему полчаса? - спросил я. Не оттого, что меня это так уж
интересовало, а просто вопрос показался уместным.
- Скиндром рассчитан только на этот срок. Скиндром - это... В общем,
это устройство, позволяющее мне появляться в вашем периоде. Расход энергии
так велик, что путешествия в прошлое осуществляются лишь раз в пятьдесят
лет. Правом на проезд награждают, как Гобелем... Надеюсь, я правильно
выразился? Гобель, да? Премия, которую присуждали в ваше время.
Меня вдруг осенило.
- Нобель! Может быть, вы говорите о Нобеле? Нобелевская премия!
Он просиял.
- Вот-вот. Таким путешествием награждают выдающихся
исследователей-гуманитариев - что-то вроде Нобелевской премии. Единожды в
пятьдесят лет человек, которого Совет хранителей избирает как наиболее
достойного... В таком духе. До сих пор, конечно, эту возможность всегда
предоставляли историкам, и они разменивали ее на осаду Трои, первый
атомный взрыв в Лос-Аламосе, открытие Америки и тому подобное. Но на сей
раз...
- Понятно; - прервал его Морниел дрогнувшим голосом. (Мы оба вдруг
сообразили, что мистер Глеску знает имя Морниела.) - А что же исследуете
вы?
Мистер Глеску слегка поклонился.
- Искусство. Моя профессия - история искусства, а узкая
специальность...
- Какая? - голос Морниела уже не дрожал, а, наоборот, стал
пронзительно громким. - Какая же у вас узкая специальность?
Мистер Глеску опять слегка наклонил голову.
- Вы, мистер Метауэй. Без страха услышать опровержение смею сказать,
что в наше время из всех здравствующих специалистов я считаюсь наиболее
крупным авторитетом по творчеству Морниела Метауэя. Моя узкая
специальность - это вы.
Морниел побелел. Он медленно добрел до кровати и рухнул на нее, ноги
у него стали будто ватные. Несколько раз он открывал и закрывал рот, не в
силах выдавить из себя ни единого звука. Зятем глотнул, сжал кулаки и
обрел контроль над собой.
- Хотите сказать, - прохрипел он, - что я знаменит? Насколько
знаменит?
- Знамениты?.. Вы, дорогой сэр, выше славы. Вы один из бессмертных,
гордость человечества. Как я выразился - смею думать, исчерпывающе - в
своей последней книге "Морниел Метауэй - человек, сформировавший будущее":
"...сколь редко выпадает на долю отдельной личности..."
- До такой степени знаменит? - борода Морниела дрожала, словно губы
ребенка, который вот-вот заплачет. - До такой?
- Именно, - заверил его мистер Глеску. - А кто же, собственно, тот
гений, с которого во всей славе только и начинается современная живопись?
Чьи композиции и цветовая гамма доминируют в архитектуре последних пяти
столетий, кому мы обязаны обликом наших городов, убранством наших жилищ и
даже одеждой, которую носим?
- Мне? - осведомился Морниел слабым голосом.
- Кому же еще. История не знала творца, чье влияние распространилось
бы на столь широкую область и действовало бы в течение столь долгого
времени. С кем же я могу сравнить вас, сэр, в таком случае? Кого из
художников поставить рядом?
- Может быть, Рембрандта, - намекнул Морниел. Чувствовалось, что он
старается помочь. - Леонардо да Винчи?
Мистер Глеску презрительно усмехнулся.
- Рембрандт и да Винчи в одном ряду с вами? Нелепо! Разве могут они
похвастать вашей универсальностью, вашим космическим размахом, чувством
всеобъемлемости? Уж если искать равного, то надо выйти за пределы живописи
и обратиться, пожалуй, к литературе. Возможно, Шекспир с его широтой, с
органными нотами лирической поэзии, с огромным влиянием на позднейший
английский язык мог бы... Впрочем, что Шекспир? - Он грустно покачал
головой. - Боюсь, даже и Шекспир...
- О-о-о! - простонал Морниел Метауэй.
- Кстати, о Шекспире, - сказал я, воспользовавшись случаем. - Не
приходилось ли вам слышать о поэте Давиде Данцигере? Многие ли из его
трудов дошли до вашего времени?
- Это вы?
- Да, - с энтузиазмом подтвердил я. - Давид Данцигер - это я.
Мистер Глеску наморщил лоб, раздумывая.
- Что-то не припоминаю... Какая школа?
- Тут несколько названий. Самое употребительное - антиимажинисты.
Антиимажинисты, или постимажинисты.
- Нет, - сказал он после недолгого размышления. - Единственный
известный мне поэт вашего времени и вашей части света - Питер Тедд.
- Питер Тедд? Слыхом не слыхал о таком.
- Значит, его пока еще не открыли. Но прошу вас не забывать, что моя
область - история живописи. Не литература. Вполне вероятно, назови вы свое
имя специалисту по второстепенным поэтам двадцатого века, он вспомнил бы
вас без особого напряжения. Вполне вероятно.
Я глянул в сторону кровати, и Морниел осклабился. Теперь он полностью
пришел в себя и наслаждался ситуацией. Каждой порой тела впитывал разницу
между своим положением и моим. Я чувствовал, что ненавижу в нем все, от
головы до пят. Отчего, действительно, фортуна решила улыбнуться именно
такому типу, как Морниел? На свете столько художников, которые к тому же
вполне порядочные люди, и надо же, чтобы это хвастливое ничтожество...
И вместе с тем какой-то участок моего мозга лихорадочно работал.
Случившееся как раз доказывало, что лишь в исторической перспективе можно
точно оценить роль того или иного явления искусства. Вспомните хотя бы
тех, кто были шишками в свое время, а теперь совершенно забыты -
какие-нибудь современники Бетховена, например, при жизни считались куда
более крупными фигурами, чем он, а сейчас их имена известны только
музыковедам. Но тем не менее...
Мистер Глеску бросил взгляд на указательный палец своей правой руки,
где беспрестанно сжималось и расширялось черное пятнышко.
- Мое время истекает, - сказал он. - И хотя для меня это огромное,
невыразимое счастье, мистер Морниел, стоять вот так и просто смотреть на
вас, я осмелюсь обратиться с маленькой просьбой.
- Конечно, - сказал Морниел, поднимаясь с постели. - Скажите только,
что вам нужно. Чего бы вы хотели?
Мистер Глеску вздохнул, как если б он достиг наконец врат рая и
намеревался теперь постучаться.
- Я подумал, - если вы не возражаете, - нельзя ли мне посмотреть ту
вещь, над которой вы сейчас работаете? Понимаете, увидеть картину Метауэя,
еще незаконченную, с непросохшими красками... - Он закрыл глаза, как бы не
веря, что такое желание может осуществиться.
Морниел сделал изысканный жест и гоголем зашагал к своему мольберту.
Он приподнял материю.
- Я намерен назвать это, - голос его был маслянист; как нефтеносные
слои в Техасе, - "Бесформенные формы N_29".
Медленно предвкушая наслаждение, мистер Глеску открыл глаза и весь
подался вперед.
- Но, - произнес он после долгого молчания, - это ведь не ваша
работа, мистер Метауэй.
Морниел обернулся к нему, несколько удивленный, затем воззрился на
полотно.
- Почему? Это именно моя работа. "Бесформенные формы N_29". Разве вы
ее не узнаете?
- Нет, - отрезал мистер Глеску. - Не узнаю и очень благодарен за это
судьбе. Нельзя ли что-нибудь более позднее?
- Это самая поздняя, - сказал Морниел несколько неуверенно. - Все
остальное написано раньше. - Он вытащил из стеллажа подрамник. - Ну
хорошо, а вот такая? Как она вам покажется? Называется "Бесформенные формы
N_22". Бесспорно, лучшая вещь из раннего меня.
Мистер Глеску содрогнулся.
- Впечатление такое, будто счистки с палитры положили поверх таких же
счисток.
- Точно. Это моя техника - "грязное на грязном". Но вы, пожалуй, все
это знаете, раз уж вы такой специалист по мне. А вот "Бесформенные формы
N_..."
- Давайте оставим эту бесформенность, мистер Метауэй, - взмолился
Глеску. - Хотелось бы посмотреть вас в цвете. В цвете и форме.
Морниел почесал в затылке.
- Довольно давно не делал ничего в полном колорите... Хотя...
постойте... - Его физиономия просияла, он полез за стеллаж и вынул оттуда
холст со старым подрамником. - Одна из немногих вещей, сохранившихся от
розово-крапчатого периода.
- Не могу представить себе тот путь... - начал было мистер Глеску,
обращаясь скорее к себе самому, чем к нам. - Конечно, это не... - Он умолк
и недоуменно пожал плечами, подняв их чуть ли не до ушей, - жест, знакомый
всякому, кто видел художественного критика за работой. После такого жеста
слова не нужны. Если вы живописец, чью работу сейчас смотрят, вам все
сразу становится ясно.
К этому времени Морниел уже лихорадочно вытаскивал из-за стеллажа
картину за картиной. Он показывая каждую мистеру Глеску - у того в горле
булькало, как у человека, старающегося подавить рвоту, - и хватался за
другую.
- Ничего не понимаю, - сказал Глеску, глядя на пол, заваленный
полотнами. - Бесспорно, все это написано до того, как вы открыли себя и
нашли собственную оригинальную технику. Но я ищу следа, хотя бы намека на
гений, который готовится войти в мир. И... - он ошеломленно покачал
головой.
- А что вы скажете насчет вот этой? - Морниел уже тяжело дышал.

Открытие Морниела Метауэя - Тенн Уильям -> читать дальше


Отзывы и коментарии к книге Открытие Морниела Метауэя на нашем сайте не предусмотрены.
Полагаем, что книга Открытие Морниела Метауэя автора Тенн Уильям придется вам по вкусу!
Если так окажется, то можете рекомендовать книгу Открытие Морниела Метауэя своим друзьям, установив ссылку на данную страницу с произведением Тенн Уильям - Открытие Морниела Метауэя.
Возможно, что после прочтения книги Открытие Морниела Метауэя вы захотите почитать и другие книги Тенн Уильям. Посмотрите на страницу писателя Тенн Уильям - возможно там есть еще книги, которые вас заинтересуют.
Если вы хотите узнать больше о книге Открытие Морниела Метауэя, то воспользуйтесь поисковой системой или Википедией.
Биографии автора Тенн Уильям, написавшего книгу Открытие Морниела Метауэя, на данном сайте нет.
Ключевые слова страницы: Открытие Морниела Метауэя; Тенн Уильям, скачать, читать, книга, произведение, электронная, онлайн и бесплатно
Загрузка...