Загрузка...
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


- Разные больные бывают.
До выходной двери идем молча. У двери я останавливаюсь.
- Скажите, что ее ждет?
Он разводит руками. Знаю я этот развод. Дескать, наше дело - поймать,
решает суд...
- Оставьте, - говорю, - я по делу не прохожу и скоро уеду. Сколько?
Он усмехается, оглядываясь назад.
- Активная бабенка, если червонцем отделается, значит везучая.
- А вам не приходит в голову, что это несправедливо?
Сыщик многозначителен.
- Если бы вы знали, что она наворочала по всему побережью - от Батуми
до Новороссийска!
- Не в том дело, - возражаю вдруг горячо, - ведь она сама приговорила
себя к самому худшему, к смерти и исполнила приговор, а то, что ей
помешали, я и те в лодке, ну, это так, как бывает, когда у повешенного
рвется веревка. Во многих странах такое рассматривается как вмешательство
Провидения. Казнь отменялась. Помните, был такой фильм...
Сыщик-спортсмен весело смеется. У него отличные зубы, они будто из
мышц выросли, такие отличные.
- Провидение, это не но нашей части. А что топилась, так это понятно.
Хотела уйти от ответственности.
- Куда уйти?! Ведь чего бы она ни натворила, вышка ей не грозит? Так?
- Ну, это, пожалуй, нет. Ей и червонца хватит.
- Вот видите, - тороплюсь, - самый строгий суд не приговорит ее к
смерти. А они сама себя приговорила и исполнила. Есть же правило
поглощения большим наказанием меньшего...
- Ерунду говорите. - Он даже не раздражается. - Если она и
приговорила себя, так это не от раскаяния в содеянном, а от страха перед
расплатой.
- А смерть - не расплата? Если бы она утонула, ее ведь не судили бы.
- Но преступницей она не перестала бы быть. Она нарушила чакон и, как
говорится, принадлежит чакону, то есть только чакон распоряжается теперь
ее жизнью, смертью и свободой. Последнее слово на суде - вот все, что она
теперь может сама, да и то но Джону.
Ему самому нравится, как он хорошо говорит, но он не подозревает
даже, насколько его позиция прочней моей, он не знает, что христианство
рассматривает самоубийство как смертный грех, то есть грех неискупимый. И
но Богу и но чакону человек должен нести бремя жизни до конца...
А я? Что же, я больший язычник, чем этот бравый, уверенный в себе
сыщик? Ведь мое сознание восхищенно трепещет перед актом самоубийства.
Страшно... Для меня самоубийство - подвиг, к которому, как мне кажется
порою, я готовлюсь всю жизнь, но не уверен, что совершу, а чаще кажется,
что не совершу никогда и до последней судороги буду цепляться за жизнь, а
это... некрасиво, это противно...
Вот только море разве? Оно действует на меня атеистически, оно могло
бы подтолкнуть. И если бы я жил у моря, то однажды сказал себе: нет в мире
ничего, кроме него и меня, а жизнь и смерть - это только наши проблемы -
мои и моря, потому что оно оскорбляет меня имитацией жизни, оно намекает
на что-то во мне самом глубоко имитационное. Подход к этому признанию
может звучать так: если море - дохлая кошка ветров, то я - дохлая кошка
обстоятельств, и в так называемой моей инициативе смысла не больше, чем в
болтанке морских волн. И какое уж тут христианство! Хотя это всего лишь
подход к признанию, а договорись я до конца, и дороги к храмам свернутся в
клубок... И это все - море!
Я иду по набережной, а шея моя словно парализована поворотом влево, в
сторону моря.
Море волнует. А горы? А звездное небо над нами? Почему человека
волнует среда его обитания? Волнует, то есть тревожит. Какую тревогу несет
в себе для человека окружающая его материя? Тревогу родства?
Протискиваясь в городской толпе, толпой я вовсе не взволнован. Мне
нет до нее дела. Но быть у моря и не выворачивать шеи невозможно. Лишь
совершеннейший сухарь мог выдумать формулу: красиво-полочное. Напротив!
Лишь совершенно бесполезное способно приводить наши души в божественный
трепет. Или в сатанинский? Какое состояние моря особенно привлекает взор?
Шторм. Что может быть бесполезнее! И если существует сатанинское начало в
эстетике, то именно им мы умиляемся пуще прочего. И разве в том не голос
смерти? И все мое понимание христианской мудрости не способно опровергнуть
того, вызревшего во мне предположения или почти убеждения, что
добровольный шаг навстречу голосу смерти есть высшее мужество, на какое
способен человек, потому что смерть бесполезна, а только бесполезное -
прекрасно...
Я ищу нужный мне адрес и обнаруживаю милый коттедж с видом на морской
простор. Не успеваю дойти до калитки, как из нее выходит молодая пара,
экипированная для морской прогулки. В девушке невозможно не узнать
утопленницы, какой она, возможно, была двадцать лет назад. Я уверенно
догоняю их.
Равнодушие, с каким восприняты мои объяснения, шокирует меня.
- Лучше бы ей утонуть, - грустно говорит Людмила.
- Пожалуй, - спокойно соглашается с ней ее друг Валера.
Меня приглашают присоединиться к прогулке, и я почему-то соглашаюсь.
Впрочем, не почему-то. Мне очень нравится дочь самоубийцы, ее красота
трагична, или мне это вообразилось, по сочетание глаз небесного цвета с
профилем почти римским, почти идеальным, будто созданным для скульптора и
неспособным к беспечной улыбке, а улыбка эта вдруг возникает и преобразует
лицо в новое сочетание античности и дня самого сегодняшнего, и я ловлю
себя на сострадании, коим буквально захлестнуты мои глаза, я убегаю
взглядом в сторону, чтобы сохранить спокойствие души и трезвость сознания.
А трезвость нужна, ведь передо мной прекрасное чудовище, разве не
чудовищно желать смерти собственной матери. Передо мной поколение,
которого я совсем не знаю, и дело не в том, что не каждый способен
произнести жестокую или циничную фразу, дело в том, что у этого поколения
есть одна общая характеристика, немыслимая во времена моей молодости:
уверенность или, точнее, раскованность, я еще не решил для себя, очень ли
это хорошо или не очень, но завидую, потому что это неиспытанное состояние
и его уже не испытать, ведь в моем возрасте качество внутренней свободы,
если оно обретено, не имеет той цены, ибо оно от опыта, оно результат
жизни, а не ее изначальное условие, как у них, нынешних молодых. Как много
они могут, если умно распорядятся благом, обретенным с рождения или с
пеленок, или лишь чуть позже! Что они смогут сотворить и натворить с такой
вот размашистостью движений тела и души! Во всем, что они сделают, не
будет ни моей вины, ни моей заслуги, с этим поколением мои дороги не
пересекались.
Выходим на берег. Людмила впереди, мы сзади, как пажи морской
царевны. Море стелется ей в ноги, холуйски пятясь в пучину. Она все
воспринимает как должное, у нее не возникает сомнения в том, что миллиарды
лет формировавшаяся природа дождалась наконец своего часа, часа явления
смысла ее формирования и долгого полубытия в ожидании. Предполагаю, что
ее, Людмилу, не смущают ни масштабы, ни века. Если вселенная произошла из
точки, то и смысл этого происхождения не в масштабах и временах, а в некой
точке, которая есть венец всего процесса. Эта точка - она, царица,
ступающая ныне по песчаному ковру, а море, целующее ее ноги, трепещет от
Крыма до Турции от соприкосновения с венцом бытия.
Она ступает по песку. Ее скульптурная головка благосклонно и
горделиво внимает угодливому лепету моря, а мне хочется прошептать ей в
другое ушко: "Не обманывайся, глупая красавица, моря как такового не
существует, это всего лишь безобразно и бессмысленно огромная куча aш два
о, а ты рядом с этой кучей намного меньше, чем лягушка на спине бегемота!"
Но я ничего такого не говорю, я просто любуюсь женщиной у моря, и еще мне
очень хотелось бы, чтобы не было здесь кого-то третьего, а он есть, он
топает рядом со мной с равнодушной физиономией сытого молодого дога...
Катер-катерок радостно вздрагивает внутренностями. Мы уходим в море.
Людмила и Валера раздеваются, оставив на своих телах тряпочки меньше
фигового листочка. Тела их совершенны, откровенно бесстыдны и
демонстративно равнодушны друг к другу. Я не верю этой демонстрации, я
вижу в ней извращение...
Микро-кают-компания поражает мое воображение. Микрохолодильник,
микротелевизор, микробар, стереосистема с микроцветомузыкой и ложе, не
микро, но самый раз для радостей сладких, а как оформлено!
Катер-катерок, сколько же ты стоишь! И почему тебя до сих пор не
конфисковали?
На микропалубе уютные лежаки для приема солнечных ванн. На одном
Людмила демонстрирует южному небу свои прелести.
Валера за рулем в микрорубке. Никаких шнуров и примитивных стартеров.
Изящный ключик на золоченой цепочке с брелком приводит в движение золотой
катер-катерок.
Моря, однако же, я сейчас почти не замечаю. Сколь ни совершенна
имитация живого, живое совершеннее. И глядя на распластавшееся передо мной
совершенство, я отчего-то забываю или стараюсь не помнить, кто она, эта
женщина, из какого она мира, что уже было в ее жизни, что еще будет, - и
об этом догадываться не хочется. Я более всего хочу, чтобы она не
говорила, но она говорит, глядя на меня сквозь ресницы.
- Вы уродливы? Искалечены? Или растатуированы?
- Почему?
- Не люблю шрамы и татуировки.
- А есть мнение, что шрамы красят мужчину, тем более что...
- А вы можете говорить без придаточных предложений? И если у вас нет
шрамов и татуировок, можете раздеться и устроиться.
Рядом с ней свободное место. Только на одного человека.
- Я неуродлив и без особых примет, но все же боюсь попортить пейзаж.
- Смотрите, - вдруг говорит она, - сегодня море мраморного цвета!
- Разве? - возражаю задиристо. - По-моему, оно сегодня мыльного
цвета, словно вытекло из мировой бани.
Она резко поднимается, брови-стрелы в самое мое сердце.
- Если будете говорить гадости, полетите за борт!
Валера заметно оживлен.
- Уж так прямо и за борт! Я ведь как-никак гость, а не персидская
княжна.
- Хамская песня. С детства ее ненавидела. И никакой он не бунтарь,
этот ваш Стенька, а просто бандит и хам!
Лично я тоже не в восторге от "донского казака", но все же не спешу
соглашаться с Людмилой. Я хотел бы вернуться к интересующей меня теме.
- Между прочим, - говорю, - не мешало бы навестить мать. Нужна масса
всяких мелочей, и питание там дрянное.
- А вы откуда знаете? И вообще вы не мент случайно?
Глаза ее холодны и колючи. Я их знаю. Такие глаза бывают у классовой
борьбы. Они бесполы, как беспола ненависть.
Про ненависть и спрашиваю:
- ...вы еще так молоды. Откуда она у вас?
- Слишком много чести, чтобы их ненавидеть. Я их презираю!
Но вот тут-то ты меня не обманешь, красавица! Типично уголовное
явление: желаемое принимается за действительное. Хотелось бы презрения,
но, в сущности, всегда лишь страх и ненависть.
- Я их презираю, - сверкает глазами Людмила, - это самые тупые
двуногие. Они думают, что служат закону, а всегда только холуи у тех, в
чьих руках пирог! Они все одинаковые. Все! Все! Все! Они нужны, не спорю.
Как половые тряпки, как сапожные щетки, сапожным щеткам все равно, кому
чистить сапоги. Холуи! И чаще всего продажные, точнее, подкупные. У всех у
них своя цена. Один подешевле, другой подороже, но продаются все!
- Так уж и все! - усмехаюсь.
- Если кто и есть некупленный, так это только означает, что ему еще
не предложили его цены, или он в академию готовится, или просто трусит
брать. Вот таких много. Сами трусят, а представляются как неподкупные.
Таких не покупают, таких пугают. Саранча!
Она выговорилась, а возможно, ей показалось, что злоба может тенью
упасть на ее красивые черты и исказить их, и потому, вероятно, она вдруг
как-то поспешно улыбается и прежним ленивым тоном отмахивается от темы.
- Да ну их! А на счет мамы не беспокойтесь. Она там будет иметь все.
Если нельзя купить свободу, то можно по крайней мере купить привилегии в
неволе. Хотя...
Что-то похожее на испуг мелькает в ее глазах. Только мелькает, и
снова ничего, кроме обычной женской тайны...
- А вы действительно не понимаете моря или кривляетесь?
Меня всегда шокировала эта удивительная способность женщин мгновенно
устанавливать равенство, будь ты хоть семи пядей во лбу, тебя похлопают по
плечу, и напрягайся, чтобы на следующем этапе общения вплотную не
познакомиться с каблучком хамства. Не о всех речь, конечно, но часто, черт
возьми...
- Да, пожалуй, я не понимаю моря. Я ведь впервые...
Глаза ее просто взрываются изумлением и жалостью ко мне.
- Да как же вы смели прожить жизнь, ведь вам уже не сорок, прожить и
не увидеть моря! Вы или очень холодный, или очень ленивый человек! Разве
вы не знаете Айвазовского? Знаете ведь!
- Ну, конечно...
Сейчас она утопит меня в своем презрении. Я набираю побольше воздуха,
чтобы не захлебнуться.
- Видеть изображение и не захотеть увидеть натуру! Считайте, что вы
зря прожили половину вашей жизни! Смотрите же во все глаза, вы еще хоть
что-нибудь можете наверстать!
Я смотрю не во все глаза, я смотрю в ее глаза и теряюсь, и забываю,
кто она, эта морская фея, и мне грустно. Боже, как мне грустно, я бы
выпрыгнул в море, да мы уже больно далеко от берега, доплыву ли? К тому же
волны. Они подшвыривают наш катерок весьма ощутимо.
Глохнет мотор. Валера выключил его и теперь, чуть ли не перешагивая
через меня, поднимается на палубу и устраивается рядом с Людмилой на том
самом месте, которое я не поспешил занять.
Понимаю, такая программа. Уходим в море, выключаем двигатель,
загораем, доверившись произволу волн и течений.
Я точно помню, что согласился на эту прогулку из познавательных
соображений, но, увы! я никак не могу вспомнить, что именно я собирался
познавать, увязавшись третьим лишним... Я вопиюще лишний на катерке, я
лишний в морс... А до этого... Что было до этого? До этою была жизнь, в
которой я более всего боялся оказаться лишним и всем, что мне было
отпущено природой, упрямо доказывал обратное.
Всю свою жизнь я отдал политическому упрямству, никогда не жалел об
этом, а сейчас пытаюсь вычислить, сколько красоты прошло мимо меня, и
чтобы не получить уничтожающий ответ, пытаюсь определить красоту самого
упрямства. Только что-то не очень получается... Но все равно сейчас мне
хочется думать только о красоте, найти какие-то нетривиальные слова, чтобы
в одном суждении вместить весь смысл короткой человеческой жизни и ее
главное печальное противоречие между жалкой трагедией плоти и
величественно демонической трагедией духа...
А может быть, все проще. Может быть, мне просто нравится эта женщина
на палубе катерка, женщина, которую ни при каких обстоятельствах я бы не
хотел видеть своей, но смотреть и смотреть, и слушать ее ужасные речи, и
не противиться им, но изумляться тем бесплодным изумлением, которое ни к
чему не обязывает и не обременяет ответственностью, потому что женщина и
чужая, и ненужная, и можно даже испытать некую нечистую радость оттого,
что есть в жизни нечто, на что можно смотреть хладнокровно и
любознательно, не рискуя ни единой клеткой своих нервов.
- Все человечество делится на живущих у моря и не живущих у моря, -
говорит Людмила, вызывающе глядя мне в глаза.
- И в чем же преимущества первых? - спрашиваю.
И, наконец, прорезается Валера.
- Людочка хочет сказать, что, какие бы ни были у вас личные
достоинства, вы человек неполноценный, потому что только живущий у моря
есть существо воистину космического порядка.
Я не улавливаю оттенка его голоса, но что-то в его словах не очень
доброе по отношению к Людмиле. Похоже, что и она почувствовала это.
- А ты меня не комментируй, пожалуйста! - говорит она почти зло.
Молодые красавцы, они лежат передо мной и пикируются с ленивой
злостью, а я любуюсь ими и не успеваю заметить начало ссоры, предполагаю
только, что ссорятся они потому, что пресыщены друг другом, устали от
взаимного совершенства, от равенства, от пут любви, которая уже не только
радость. Катерок качает на волнах, и фразы их, еще не очень обидные,
соскальзывают с бортов в море и превращаются в медуз, сначала мелких,
затем крупнее.
Мне не тревожно. Мне любопытно. Мне никак не удается определить
статус Валеры. По совершенству мускулов - спортсмен, по лексикону - кто
угодно, на редкость нахватанная молодежь в нынешние времена.
Как я догадываюсь, они сейчас выясняют, кто из них кому больше
обязан. Поскольку присутствует третий лишний, они говорят условными
фразами и оттого еще больше запутываются в непонимании. Едва ли это
любовь, говорю себе и ловлю себя на провинциализме, на устарелости моих
критериев, а возможно, и на примитивизме, потому что вот по отношению к
этим двум мыслю скорее формально, чем по существу, заведомо отказывая им в
праве на сложность чувств. Но я же не могу забыть, что мать юной Афродиты
сейчас в тюремной камере, что прошло немногим более суток, как она уходила
из жизни и вернулась к ней, чтобы испытать нечто, что для нее страшнее
смерти.
- Послушайте, молодые люди, - вмешиваюсь бесцеремонно в их ссору, -
хотите, я вам расскажу, что сейчас происходит в вашей местной тюрьме.
Они смотрят на меня удивленно, потому что в голосе моем чуть-чуть
металл, и не успевают возразить. Я говорю жестко, но стараюсь сохранить
подобие улыбки на лице.
- Сейчас туда из городской больницы в воронке привезли красивую и
несчастную женщину. Ее провели в специальное помещение, где грубые,
крикливые служащие в форме прапорщиков МВД приказывают ей раздеться.
Догола. Она раздевается. Она бледная. Голая, она стоит молча, пока
женщины-прапорщики переминают в руках поочередно все аксессуары ее
туалета. Затем одна из них подходит и запускает пальцы в волосы
арестантки, шарит в голове, растормашивая прическу. Затем приказывает
открыть рот, заглядывает - это идет поиск возможных запрещенных предметов.
Потом приказ - поднять руки! Потом осмотр груди. Потом ей приказывают
расставить ноги и присесть...
- Заткнись! - рычит на меня красавец юноша. Афродита же бледна. Губы
ее трясутся мелкой, едва заметной дрожью.
- Присесть надо не меньше трех раз. Затем ей приказывают нагнуться и
раздвинуть ягодицы...
Валера броском кидается на меня, но катерок неустойчив и коварен,
Валера промахивается и падает на сиденье рядом со мной, ударившись рукой и
бедром о скамью. Однако рука его выбрасывается к моему горлу, я успеваю
лишь отстраниться, затем двумя руками схватить кисть его руки и чуть
вывернуть. Красивое лицо его искажено не злобой - ужасом. Оттого,
возможно, он не обнаруживает всей присущей ему силы, и я выигрываю время,
пока успевает прийти в себя и вмешаться Людмила. Ее визг словно выключает
Валеру, и я уже не защищаюсь, а, скорее, держусь за его руку, потому что
катерок раскачался не на шутку.
- Ты все врешь! - отчаянно шепчет Людмила.
- Ничуть, - отвечаю, отдышавшись. - Через эту процедуру прошли
миллионы наших славных сограждан. Маршалы и карманники, жены врагов народа
и проститутки, поэты и гомосексуалисты, ученые и мошенники, через нее
прошли четыре пятых ленинской гвардии и две трети сталинской, последние
раздвигали ягодицы и кричали: "Да здравствует Сталин!" Они были уверены,
что их ягодицы оказались жертвой недоразумений и все выяснится после
осмотра...
Чувствуя, что теряю контроль над собой, что говорю уже не им,
ошалевшим красавцам, а кому-то, кто никак не может меня услышать,
расслышать, и я уже почти кричу в расширенные Людмилины глаза:
- А вы думаете, отчего у них, у тех, глаза всегда в прищуре? Да от
семидесятилетней пристальности, а все думают, что от проницательности!
Стоп! Господи! Кому это я все говорю! Чего это меня вдруг прорвало?!
Какая болячка неожиданно вскрылась? Ведь я уже давно числюсь в
уравновешенных...
Я отмахиваюсь и поворачиваюсь к морю. А оно все волнуется, как
заведенное, накатывается и откатывается, и что-то до тошноты фальшивое
видится мне в лениво-игривой плавности водяных вздутий, именуемых волнами,
уж лучше бы шторм, тогда можно сжать челюсти, напрячь мышцы и
отплевываться от волн или плеваться в них, и можно крикнуть что-то дерзкое
и злое, крикнуть так, чтобы выплеснуть в крике всю боль, и желчь, и
тошноту - освободиться от них - пусть все расхлебывает безбрежная
мертвечина, что зовется морем, и ничего, что, захлебнувшись, отравившись
моей тошнотой, всплывут кверху брюхом акулы или дельфины, их много, а я
один, и мне еще хочется жить и замечать красивое и не болеть от
безобразного...
- Людка, выкинуть его?
- Сиди.
Сейчас глаза ее грустны. В них еще неприязнь. И, к моему удивлению,
не ко мне. К Валере.
- Ты ее любишь, - говорит она, и попробуй определить интонацию. По
меньшей мере это сказано недобро, и сначала я замечаю именно это, и лишь
через паузу до меня доходит, что речь идет о матери Людмилы.
- Не начинай, пожалуйста, - говорит Валера, встает, оттолкнувшись от
меня достаточно небрежно, запрыгивает на палубу, падает лицом вниз на
лежак рядом с Людмилой. Она сопровождает его взглядом и продолжает
смотреть на его модно стриженный затылок.
- Если это так, - говорит она тихо, так, что я еле слышу, - если это
так, ты большая свинья, Валера.
- А ты маленькая, - отвечает он подчеркнуто спокойно.
- Я дрянь, я знаю. Но ты свинья.
И хотя разговор идет тихо, я чувствую, что это не просто ссора и мне
решительно не нужно при этом присутствовать. Оглядываюсь на берег.
Возможно, доплыву, если сниму туфли, но куда их деть? И не топать же потом
босиком через весь город.
Людмила сидит, обхватив руками коленки. Катерок развернуло поперек
волны, от легкой килевой качки создается впечатление, будто Людмила
печально покачивает головой, но она недвижна, и взгляд ее по-прежнему
словно замер на Балеринам затылке, грустен тон опасной грустью, которая,
накапливаясь, может обернуться истерикой.
Сначала я вижу движение губ и чуть с опозданием слышу стихи. Она их
не читает, а всего лишь произносит.
- Однажды красавица Вера, одежды откинувши прочь, одна со своим
кавалером до слез хохотала всю ночь...
- Людка, тебе еще не надоело?
Валера явно пасует. Тема ему неприятна. Относительно "темы" я,
конечно, уже догадываюсь. Мне даже не противно, мне неинтересно, и я
смотрю в воду, она бледно-голубая, но темнеющая в каждом гребне волны, это
приятно глазу, успокаивает, в душу вкрадывается равнодушие, и язвительные
интонации Людмилы уже вовсе не трогают и не тревожат меня.
- Однажды красавица Вера, одежды откинувши прочь, с всеобщим любимцем
Валерой...
- Людка, заткнись, а?
- Хам. Постеснялся бы постороннего человека. Скажите, - это уже ко
мне, - вы морально чистый человек?
- Не знаю, - отвечаю, слегка растерявшись.
- Врете, уважаемый! - радостно вскидывается Валера. - Человек всегда
знает, морален он или нет.
- Вы, например, - мгновенно парирую.
- Я морален, - уверенно отвечает он. - В соответствии с моим
пониманием морали.
- Интересно? - включается Людмила, опережая меня.
- Пожалуйста! В двух словах для интересующихся и ханжей. Ханжа - это
я?
- Человек - продукт материи и потому раб. Рождается по чужой воле, не
выбирает ни родителей, ни места рождения, ни времени, ни национальности,
ни даже своего будущего, потому что оно определено воспитанием.
1 2 3 4 5 6 7 8