Толстой Лев Николаевич - Белка и волк http://www.libok.net/writer/2052/kniga/53616/tolstoy_lev_nikolaevich/belka_i_volk 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Но почему только под окном? Почему их нет ниже? Морсби предположил, что так он исхитрился слезть. Но даже когда он наконец приноровился, все равно, пока он спускался, его время от времени било о стену и отталкивало от нее – в конце концов, веревка была всего в футе от поверхности стены. Но ведь других следов спуска не обнаружено, а те, что нашли, мог сделать, высунувшись из окна, человек, имеющий в руках длинную палку или хотя бы длинную кочергу, которую я видел в гости ной Итак, это еще одно подтверждение тому, что по веревке никто не слезал.
4) А вот еще одно… Вопрос: какого дьявола ему вообще понадобилось возиться с веревкой, когда его отделяли от улицы всего две двери? Бич объяснил это, к своему собственному и Морсби удовлетворению: а кому ж, как не им, знать странные привычки профессиональных преступников; но мне это объяснение все-таки кажется неудобоваримым. Куда разумней, опираясь на уже известные факты, предположить, что преступник спустился к парадной двери по лестнице, как все люди ходят, но обнаружил, что путь, закрыт. Но даже и тогда трудно поверить, что он решился спуститься по этой гнилой веревке, да еще с риском быть замеченным, когда гораздо проще было взломать дверь.
5) Еще одно соображение относительно ошметка глины. Выяснилось, что глина – из Кента. Как это мило с ее стороны, для удобства полиции, прилипнув к каблуку, продержаться там всю долгую дорогу и отвалиться аккуратной уликой именно там, где она и требуется. Разве все это не вызывает сомнений?
6) Еще на ту же тему. На линолеуме заметен отчетливый глиняный развод. Именно там и нашли ошметок. Следовательно, можно заключить, что глина в тот момент была влажной. Как же это могло быть, если принять, что башмаки преступника за время пребывания в доме давно высохли, что доказывается отсутствием других следов? Может быть, он грязным каблуком ступил в лужу на полу, отчего глина сделалась липкой и, когда ступню отрывали от пола, глина приклеилась к линолеуму, поскольку та ее сторона, которая приклеилась к каблуку, уже подсохла и соединение с каблуком стало менее прочным? Возможно, но все-таки скорее нет, чем да.
7) Окурки в чулане. Он, безусловно, мог тушить сигареты о подошву своего башмака, как предположил Морсби. Но зачем? То, что он не гасил их о стены чулана, очевидно. Нет, если взглянуть на этот чулан непредубежденно, то есть просто забыв обо всех обстоятельствах дела, и тогда сразу скажешь, что все выглядит так, словно кто-то нарочно опорожнил на пол полную пепельницу окурков.
8) И если достойно внимания отсутствие следов в квартире, еще более настораживает отсутствие их в этом чулане. Как бы тщательно ни вытирал он свои башмаки о дверной коврик – а он не мог вытереть их так тщательно, как того хотелось бы Морсби, ибо счистил бы тогда и эту глину с каблука, подошвы все-таки должны были быть еще сырыми, поскольку между девятью и половиной одиннадцатого лил дождь, а после этого времени дверь уже закрыли. Мог ли он прийти до девяти? Конечно мог, но зачем? Современный вор не действует без тщательной подготовки, он наверняка знал, в какое время обычно запирается крепость, и не стал бы выжидать больше, чем необходимо, из одной лишь любви к приключениям. Все факты указывают на то, что он явился в дом между половиной десятого и половиной одиннадцатого; хотя Морсби и заявил, что он мог сделать это и в пять часов, – слишком уж это маловероятно. Таким образом, то, что в чулане на полу нет следов, хотя бы стертых, остается необъясненным.
9) Почему все в квартире перевернуто вверх дном? Трудно сомневаться в том, что сундучок под кроватью был обнаружен в самом начале поисков, и уж, разумеется, до того, как пришла очередь кухни. Когда найдено то, ради чего преступник явился в дом, разве не естественно как можно скорее покинуть место преступления? Почему же он этого не сделал? Может быть, обнаружив шестьсот фунтов, он решил обшарить другие места – нет ли где еще тайников? Но это в высшей степени проблематично.
10) Еще несколько странных наблюдений, касающихся этого беглеца. Во-первых, станет ли хладнокровный преступник бежать, привлекая к себе ненужное внимание? Надо просто спятить, чтобы вести себя так глупо. Далее. Только из показаний шофера следует, что беглец связан как-то с «Монмут-мэншинс», и даже не с квартирой под номером восемь, а лишь с двором дома и стеной, его огораживающей. Кроме того, очень важно, что на проходе в стене, огораживающей двор, нет замка и любой может свободно войти во двор и из него выйти; а мы тем не менее выясняем, что преступник, человек с большим уголовным опытом, зачем-то в буквальном смысле слова лезет на стену. Возможно это? Нет, невозможно. Такой матерый преступник, как Джим Уоткинс, должен был наперед установить, завершаются ли его проблемы во дворе дома, – если, разумеется, принять версию полиции насчет окна и веревки. Он профессионал, и мы вправе ожидать от него такой элементарной предусмотрительности. Вправе ли мы, далее, предположить, что а) беглец не имел ни малейшего отношения к убийству? – б) беглец и человек, которого видел шофер, – разные люди? – в) память шофера уступает его фантазии, и он вообще никого не видел? Да, любое из вышеназванных предположений куда более основательно, чем то, что бежал и лез через стену в день преступления именно Джим Уоткинс. (NB: надо постоянно держать в уме, что подозреваемый – опытный вор, но как убийца – дилетант и что, как бы то ни было, он кажется более опытным, чем это обычно бывает, а полиция все-таки упорно навязывает ему глупость за глупостью, из числа тех, которых стремятся избежать даже новички.)
11) Еще по поводу веревки. Бич заметил вскользь, что она не из тех, какими обычно пользуются в подобных случаях, не тонкая манильская; эта – толще и тяжелее. Как ни парадоксально, деятели из уголовного розыска, вопреки всем своим назойливым утверждениям, что преступники никогда ни на йоту не отклоняются от раз усвоенных методов, на это именно отклонение никакого внимания не обратили. Почему вдруг Джим Уоткинс, который, естественно, в этих условиях должен был бы воспользоваться самой тонкой, прочной и легкой из доступных ему веревок, принес с собой вместо нее куда более толстую, тяжелую и громоздкую – почти канат?
12) Полицейские твердят, что не обнаружено отпечатков пальцев ни одного из профессиональных преступников, так, словно само это отсутствие – первейший признак профессионализма преступника. А между тем в наши дни, когда детективные романы читают все, то обстоятельство, что нет отпечатков пальцев, решительно ничего не доказывает: уж эти азы криминалистики знают поголовно все мужчины, женщины и дети в стране.
13) На теле не обнаружено следов сопротивления. Не утруждая себя доказательствами, Морсби объяснил это тем, что мисс Барнетт была слишком тщедушна, чтобы оказать сопротивление. Да, конечно, ПОСЛЕ того, как убийца сдавил ей горло, внезапно напав со спины, она могла сразу потерять силы. Однако не логичней ли предположить, что мисс Барнетт, известная своей подозрительностью, никогда в жизни не позволила бы незнакомому человеку, да к тому же мужчине, оказаться у нее за спиной и таким образом застать себя врасплох? Ведь то, что нападение было для нее неожиданностью, совершенно очевидно, и то, что на теле нет следов борьбы, лишь служит тому подтверждением; отсюда возникают крайне интересные вопросы.
14) Еще к вопросу о неизвестном: как случилось, что мисс Барнетт была убита в своей спальне? Окружной инспектор предложил этому свое объяснение, и вполне логичное, но могла ли она впустить неизвестного, и подчеркиваем еще раз – мужчину, в свою спальню? Тут надо еще подумать.
15) И при этом она была в ночной сорочке. Если верно предположение, что Уоткинс позвонил в дверь и она поднялась с кровати, чтобы открыть, разве не странно, что она не накинула даже халата? И однако же, не накинула. Почему?
16) И наконец, почему мисс Барнетт, поднятая с постели в час ночи, открыв дверь и увидев перед собой совершенно незнакомого человека, не захлопнула дверь у него перед носом, прежде чем он произнес хотя бы слово? Именно эта реакция была бы самой естественной, если встать на точку зрения мисс Барнетт, а она вместо этого покорно привела его в спальню, то есть сделала самое невероятное из того, на что способна по природе своей женщина типа мисс Барнетт!
– Именно так! – воскликнул Роджер, стукнув по столу кулаком. – Потому что человек, которому она в такой час открыла дверь, был ей знаком. Он мог быть жильцом одной из соседних квартир. Все факты, оптом и в розницу, указывают на это!
Остаток вечера Роджер провел, доверяя свои умозаключения бумаге. Кроме того, он записал, пока детали не выветрились из памяти, все, что почерпнул утром у миссис Бойд, озаглавив свой труд:
ЖИЛЬЦЫ «МОНМУТ-МЭНШИНС» (на основании сведений, предоставленных миссис Бойд, консьержкой):
№1 (первый этаж) – миссис Бойд.
№2 (первый этаж) – мистер Аугустус Уэллер. Журналист, заместитель редактора псевдоюмористического еженедельника «Лондонский весельчак», возраст под тридцать лет, холостяк, оптимист, большой любитель прекрасного пола (нотка осуждения в голосе миссис Бойд), однако щедрый, да, очень щедрый молодой джентльмен. Миссис Бойд у него убирается, отсюда, несомненно, и мягкость укора. Денег у него немного, но для молодого человека, не обремененного узами, достаточно (что, впрочем, зависит от вкусов и наклонностей молодого джентльмена).
№3 (второй этаж) – мистер и миссис Кинкросс. Френсис Кинкросс – молод, истинный джентльмен, выпускник Оксфорда; примерно тридцати лет от роду, служит в рекламном агентстве (название и адрес которого миссис Бойд, как ни странно, неизвестны); пожалуй, немножко нервный, но Настоящий Молодой Джентльмен. То же и Марджори Кинкросс, Настоящая Молодая Леди; лет этак двадцати восьми, из семьи поверенного в Девенпорте, девичья фамилия Андерсон. Образцовая, преданная друг другу пара. Имеют дочь Дору Кинкросс двух лет, прелестное дитя.
№4 (второй этаж)– мистер и миссис Бэррингтон-Брейбрук. Происхождения сомнительного. Джон Бэррингтон-Брейбрук заведует отделом вин у Харриса; около сорока лет, очень решительный джентльмен, даже, пожалуй, резковатый, но не дурак; дела свои поставил хорошо, и это факт: зарабатывает больше всех в этом доме. Мэми Бэррингтон-Брейбрук, примерно того же возраста; двенадцать (?) лет назад Джон Б. – Б, вытащил ее из провинциального ревю и не жалеет об этом; родом похоже что из Америки, но говорит об этом неохотно – но только об этом, судя по тому, сколько подробностей о ее прошлой карьере застряло в памяти миссис Бойд.
№5 (третий этаж) – мисс Эвадина Деламер. Тут нота неодобрения в голосе миссис Бойд звучит форте. «Представляется актрисой», но чаще без работы, чем с оной, если вас интересует мнение миссис Бойд (меня интересовало). В смысле нравственности небезупречна (это предположение, ввиду полного отсутствия доказательств, основано, видимо, на инстинктивном неприятии). Лет тридцати пяти наверняка, но все притворяется, что двадцать. Слишком много приятелей-мужчин, если вы спросите миссис Бойд (спрашивать не было нужды: она и так более чем охотно распространялась на эту животрепещущую тему). И, как ни странно, слишком много денег, источник которых миссис Бойд неизвестен, но она не преминула вполне прозрачно намекнуть, что по этому поводу думает.
№6 (третий этаж)– Эннисмор-Смиты. Свежеполученная информация наводит на мысль, что в последние пять лет им пришлось несладко. В «Монмут-мэншинс» они перебрались, расставшись с достатком и большим домом в Хэмпстеде, и все равно миссис Эннисмор-Смит приходится работать. По мнению миссис Бойд, именно на ее заработок семья и живет. Просто позор, потому что она воспитывалась как Самая Настоящая Леди, ведь ее отец был генералом Британской армии. И мистер Э. – С, тоже учился в Кембридже и, следовательно, слишком джентльмен, чтобы тягаться с акулами кинопрокатного бизнеса. Миссис Бойд явно неравнодушна к обоим Эннисмор-Смитам.
№7 (четвертый этаж)– миссис Палтус. Подругой миссис Бойд не является. Причины: миссис Палтус, во-первых, ирландка, во-вторых, католичка. Следовательно, не леди и спасения не обрящет.
№8 (четвертый этаж) – мисс Барнетт.
(Примечание: в левой стороне здания расположены квартиры 1, 3, 5, 7. В правой – квартиры 2, 4, 6, 8. Все квартиры имеют одинаковую планировку, так что спальня находится над спальней, кухня над кухней и так далее. Шум, разбудивший Эннисмор-Смитов, раздавался, таким образом, из спальни мисс Барнетт.)
Роджер откинулся на спинку кресла и засунул руки в карманы брюк.
– Аугустус Уэллер, – пробормотал он. – Френсис Кинкросс, Джон Бэррингтон-Брейбрук, Лайонел Эннисмор-Смит. Интересно, кто из них проделал все это?
Глава 6
Роджер – в халате – наслаждался жареной камбалой. Чашка кофе исходила ароматным паром. Мистер Шерингэм завтракал. Он был глубоко убежден, что существеннейшее преимущество писательского положения заключается в том, что человек волен завтракать в халате когда вздумается и не торопясь, и никто – если ты, конечно, холостяк, – никто не вправе тебе это запретить. Это все, что осталось нам от здорового гедонизма, и этот, разумеется, пережиток невыносимо раздражает тех стоиков, кои ежедневно и в ужасное время – восемь тридцать утра – выходят к семейному столу при полном параде и весь оставшийся день таят на дне души гордость этим актом жестокого смирения плоти.
По давней привычке кофейник служил опорой для развернутой газеты, однако, пробежав глазами заголовки и поспешно изучив заметку «Квартирное убийство на Юстон-роуд», уже перекочевавшую на страницу новостей второй свежести, Роджер больше не дарил газету своим вниманием. Когда его захватывало дело, будь то прикладная психопатология, отравление или убийство, он больше не мог думать ни о чем, не имеющем отношения к этому делу, – и, кстати, именно потому и достигал успеха: сосредоточенность, пусть узкая и односторонняя, свое берет. В настоящий момент дело «Монмут-мэншинс» захватило его целиком.
Вот почему со смятением, граничащим с паникой, Роджер встретил принесенную Мидоузом весть о том, что явилась молодая леди, называющая себя новой секретаршей мистера Шерингэма, и желает видеть его немедленно.
– Немедленно? – эхом отозвался Роджер. – Она так и сказала: немедленно?
– Да, сэр. – Мидоуз хранил невозмутимость.
– Ну, немедленно она меня не увидит.
– Разумеется, сэр.
Острому слуху Роджера ответ Мидоуза показался недостаточно уверенным.
– Она не может увидеть меня немедленно, ведь правда, Мидоуз? – опять поинтересовался он.
– Ну конечно нет, сэр, – успокоил его Мидоуз.
Оба доблестных мужа вперились друг в друга, и перед взором каждого витал один и тот же образ – образ мисс Барнетт-младшей. Во взоре Мидоуза читался вопрос, который его губы никогда бы не отважились выговорить: «Зачем, сэр, о, зачем, мой добрый хозяин, вы это сделали?» И взор Роджера вторил: «Зачем?»
– Как вы с ней поступили? – произнес он вслух.
– Я провел ее в кабинет, сэр, и попросил подождать.
– Попросили? И она послушалась?
– Не могу сказать, сэр. Я сразу вышел, сэр.
– Ага. Ну… – Роджер лихорадочно соображал. – Послушайте, Мидоуз, вы вот что… Вы пойдите и скажите ей, что я не в состоянии диктовать сегодня. Я… я очень занят другими делами, очень важными. Просто скажите ей это, ладно?
– Очень хорошо, сэр.
Роджер проводил его вздохом облегчения. Но ход мысли был нарушен, а завтрак закончен. Он выждал минуту-другую, чтобы его новая секретарша успела уйти, и пошел в спальню одеться.
Только когда он уже завязывал галстук, в нем шевельнулось, укрепилось и расцвело подозрение: где-то слабо стучала пишущая машинка, почти явственно ощущалось, будто она стучит у него в кабинете. Роджер надел жилет, пиджак и отправился посмотреть. Тихонько приоткрыв Дверь кабинета, он был вознагражден зрелищем единственной в своем роде верности долгу: за маленьким столиком у противоположного окна сидела мисс Барнетт-младшая, без пальто и шляпки, и трещала на его машинке так, словно он и не отпускал ее сегодня с работы. Роджер застонал про себя, предчувствуя грядущие неприятности.
Он постарался тихонечко прикрыть дверь, но, видно, недостарался. Прежде чем он успел сделать два осторожных шага по коридору, дверь широко распахнулась и ясный голосок окликнул его – живой, свежий, утренний голосок Исполнительной Секретарши.
– Доброе утро, мистер Шерингэм. Не могли бы вы зайти на минутку? Вы, любезно прибавила мисс Барнетт-младшая, – вы мне не помешаете.
– Благодарю вас, – сказал Роджер и пошел за ней следом.
– Мне передали, что вы слишком заняты сегодня, чтобы диктовать, поэтому я решила – займусь перепечаткой. На вашем столе я нашла эти бумаги. Верно ли я поняла, вы оставили их мне для перепечатки?
– Бумаги? – слабо переспросил Роджер. Он поглядел на аккуратную стопку возле машинки и тут же отчаянно схватил ее, как, бывает, хозяин выхватывает у щенка полупрожеванный воротничок – и совершенно напрасно, сам ведь знает: никогда уже воротничку не быть таким, как прежде. Это были его заметки, предназначавшиеся для досье Тайна «Монмут-мэншинс».
Вчера вечером он как раз их просматривал.
И, видимо, забыл убрать в папку перед тем, как отправиться спать.
– Вы прочли это? – сурово, как ему показалось, осведомился он.
Мисс Барнетт на его суровость никак не прореагировала.
– О да, я вполне разобрала. Наверно, вам действительно нужно, чтобы было так много вставок и поправок? Это, знаете ли, очень осложняет работу. Но в целом да, мне кажется, я вполне справляюсь.
Роджер сглотнул что-то, застрявшее в горле:
– И до каких пор?
– До какого места? – мягко уточнила мисс Барнетт. – Я на середине третьей страницы. Медицинское освидетельствование тела моей тети, – добавила она так, словно речь шла о чужой тете.
– Я буду диктовать, – заявил Роджер.
– Прекрасно, – спокойно согласилась она, снисходительно подразумевая, что должны же писатели иметь свои маленькие прихоти и настроения; тактичная секретарша принимает подобные капризы как нечто естественное. Она уселась за пишущую машинку и вставила чистый лист бумаги.
– «Надо спрашивать маму», – объявил Роджер почти свирепо.
– Прошу прощения?
– «Надо спрашивать маму».
– Боюсь, что я не вполне понимаю.
– Название рассказа. Роджер Шерингэм, «Надо спрашивать маму».
– О, простите.
Шелковистые щечки мисс Барнетт слегка порозовели, обретя чуть более темный тон, отчего могло показаться, что мисс Барнетт действительно смущена. Смягчившись, Роджер продолжил диктовку.
Диктовал он без перерыва до часу дня. «Если ей действительно хочется работать, – думал он, – так, богом клянусь, пусть работает». Но и ему приходилось усилием воли направлять свое воображение по нежеланному руслу, ибо если способность к сосредоточенности – это достоинство, то еще большее достоинство – способность сосредоточиться на теме, не вызывающей ни малейшего интереса. Впрочем, рассказ не задался, и Роджер отдавал себе в этом отчет. Было очевидно, что и для мисс Барнетт это не тайна. Она молчала, но движение ее бровей было достаточно красноречиво.
Ровно в час дня она встала из-за стола, накрыла машинку чехлом и надела шляпку, а Роджер помог ей облачиться в пальто.
– Я вернусь, – сказала она, – ровно в два тридцать.
– Сегодня вы мне больше не понадобитесь, – заявил Роджер со всей доступной ему твердостью. – Я буду занят другими делами и диктовать не смогу.
– Но вы не закончили свой рассказ, – в тоне мисс Барнетт был слышен упрек.
– Ничего. Я закончу его завтра.
– Отлично. В таком случае я продолжу перепечатку ваших заметок по поводу убийства моей тети. – И, вынув из сумочки пудреницу, она принялась пудриться.
– Нет, – сказал Роджер, как завороженный наблюдая за этой процедурой. Вообще-то ему не раз приходилось видеть, как женщины пудрятся, но с мисс Барнетт пуховка как-то не сочеталась. Результат тем не менее вполне мог восхитить.
Она помолчала, подняв на него свои красиво очерченные брови.
– Почему?
– Потому что мне не нужно, чтобы вы их печатали, – упрямо ответил Роджер.
Этот смехотворный довод мисс Барнетт отвергла живой гримаской:
– Вздор! Там так все перечеркано! Если вы вообще хотите ими пользоваться, их конечно же следует перепечатать!
Он не нашелся что возразить и вдруг совершенно неожиданно для себя самого согласился:
– А впрочем, ладно, печатайте. – И, в последний раз бросив взгляд на прелестно выточенный носик мисс Барнетт, в это мгновение покрываемый вторым слоем пудры, Роджер вышел из кабинета.
Позже, в одиночестве сидя за обеденным столом, он обдумывал причины, побудившие его принять это внезапное решение, и расположил их примерно в такой последовательности:
1) Она сказала, что прочла лишь столько, сколько напечатала, но я не поручусь, что она в данном случае не лукавит.
2) Если я прав и она прочла все, нет смысла возражать против перепечатки всех заметок, потому что в перепечатке они, что и говорить, нуждаются.
3) Если же я не прав и она их не прочитала, ничего плохого не случится, если она узнает, что я думаю об убийстве ее тетки. Не является ли желание скрыть от нее мои мысли просто инстинктивным стремлением к секретности? Уверен: предупреди я ее, что это конфиденциальная информация, можно не сомневаться, что она не разнесет ее дальше.
4) Безусловно, она очень умна. И, если помнить, что речь идет о смерти ее собственной тетки, на редкость объективна. Разве не может меня интересовать, само по себе, ее мнение о моей версии? Разве не стоит узнать его и принять к сведению? Думаю, что следует.
5) Разве не может она быть мне полезной в сборе данных по этому делу? Уверен, что может.
6) Мысль, побудившая меня согласиться с перепечаткой, подсознательно состояла, видимо, в том, что перепечатка дает прекрасную возможность ознакомить ее с моими соображениями, не требуя от меня комментария. Я, следовательно, ни о чем ее не спрошу и буду ждать, что она сама скажет.
7) Почему мое решение совпало по времени с моментом, когда она пудрилась? Каюсь, но это именно так. Может, я остерегался довериться механизму, хотя и эффективному, пудреница навела меня на мысль, что под эффективным механизмом скрывается живое существо? Интересно. Надо подумать.
8) Я рад, что принял это решение.
Окончание обеда Роджер провел в раздумьях скорее о своей новой секретарше, чем о деле «Монмут-мэншинс». Три часа в ее обществе подтвердили его предварительные умозаключения. Девушка была не просто хорошенькая, а красавица – с истинно классическими чертами лица, прямым носом, чистым лбом, широко посаженными ореховыми глазами, чудесным ртом и твердым подбородком, и фигура ее была спортивной, а вовсе не коренастой. В общем, внешне, с безопасного расстояния, она была, по совести сказать, замечательна. При этом перспектива более близкого знакомства Роджеру, человеку вообще-то с широкими взглядами, казалась совершенно немыслимой. Интересно, как воспринимают мисс Бариетт другие представители мужской половины рода человеческого? Если так же, как он, то возможно ли, чтобы девушка, по всем меркам красавица, была лишена привлекательности? Все меньше и меньше сожалел Роджер, что взял ее в секретарши. Как писателю она будет ему бесконечно полезна. Он уже набрасывал в уме сюжет будущей книги, который вращался бы вокруг такого характера, насколько он сейчас может о нем судить.
После обеда, однако, он позабыл о мисс Барнетт-младшей. Перед ним стояли совсем другие задачи – может быть, рутинно-утомительные, но все-таки не лишенные интереса. Оставив на досье «Тайна „Монмут-мэншинс“ наспех нацарапанную записку, оповещавшую мисс Барнетт о том, что ей доверили перепечатку конфиденциальных сведений, Роджер взял такси и направился в сторону Юстон-роуд.
По предварительно разработанному плану следовало разобраться в нескольких вопросах. Следовало, прежде чем Малыш будет полностью исключен из числа подозреваемых, убедиться в том, что из дому нельзя было выбраться через окна других квартир (на эту мысль натолкнула Роджера миссис Бонд). Затем хорошо бы расспросить шофера о человеке, которого тот видел перелезающим через стену, и убедиться в достоверности его показаний. И наконец, требовалось переговорить со всеми соседями мисс Барнетт, хорошенько разобравшись в их жизненных обстоятельствах, особенно финансовых. Пожалуй, Морсби и его подчиненные не досуха выжали миссис Палтус. И кто последним видел покойницу живой? Этот вопрос оставался открытым и три дня назад, когда Роджер впервые посетил „Монмут – мэншинс“, и вчера Морсби тоже об этом ни словом не упомянул, а ведь Скотленд-Ярду пора уже было это знать.
Поразмыслив, Роджер решил начать с шофера как с наиболее важного свидетеля. Только что пробило полтретьего, и, если повезет, Роджер застанет его в гараже. Расплатившись с таксистом, он пошел узким переулком и свернул налево. Гаражи располагались точно напротив заднего двора „Монмут-мэншинс“, широко охватывая его с обоих флангов, их протяженность была вдвое длиннее. Здесь переулок расширялся, ибо строения, в которых помещались гаражи, были отодвинуты вглубь примерно футов на двадцать пять, и таким образом перед ними простирался мощеный конный двор, сразу вызывающий в памяти ландо и кабриолеты.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
Загрузка...