Бэлтон Лэндон Кэри http://www.libok.net/writer/13263/belton_lendon_keri 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Впрочем, с приличествующей случаю сдержанностью миссис Палтус позволила себе заявить, что в предшествующей замужеству карьере миссис Бэррингтон-Брейбрук есть что-то в высшей степени недостоверное и лучше не вникать в это слишком глубоко. Мистера Бэррингтон-Брейбрука миссис Палтус недолюбливала откровенно. «Вечно командует! Всезнайка! И имеет наглость смотреть сверху вниз на тех, кто во всех отношениях выше его, только потому, что зарабатывает много денег! На редкость неприятный человек».
Когда дело дошло до мисс Эвадин Деламер, миссис Палтус плотно сжала губы и не проронила ни слова.
Роджер расстался с ней лишь около семи и знал к этому времени довольно много о каждом из жильцов «Монмут-мэншинс». В последние минуты своего визита он успел задать несколько беспорядочных вопросов, касавшихся мисс Барнетт, но не узнал ничего нового, за исключением того, что после довольно бурного чаепития (причину бури установить не удалось) миссис Палтус в четверть шестого удалилась к себе, и более ее дорогую подругу живой никто не видел.
– Чай и булочки с изюмом, – чуть не плача произнесла миссис Палтус. Она так любила булочки с изюмом, бедняжка. Ее единственная прихоть. Две булочки к чаю днем, и еще одна в девять вечера, уже в постели.
– Ах да, – кивнул Роджер. – Совсем забыл. Вы, конечно, не знаете, в котором часу точно мисс Барнетт в этот вечер легла спать?
– Почему же, знаю. Разве я не сказала? Каждый вечер ровно в девять как часы она укладывалась спать, с чашкой чаю и булочкой на стуле рядом, чтоб почаевничать лежа. «Согреть желудок», – говорила она, считала, что на теплый желудок засыпать легче. Ах, много и много раз… – Кельтские обороты в речи миссис Палтус мелькали все чаще, и Роджеру стало ясно, что пора уходить.
Он осторожно вошел в свою квартиру и, прежде чем пройти в кабинет, на цыпочках пробрался по коридору в кухню.
– А, Мидоуз? Да, скажите, Мидоуз… м-м… да. Ушла мисс Барнетт?
– Мисс Барнетт ушла ровно в шесть часов, сэр.
– Ну да. Разумеется… м-м… да. – Это была не слишком удавшаяся попытка убедить то ли себя, то ли Мидоуза, что он все еще хозяин своего мирка и капитан на своем корабле.
Но на его письменном столе в кабинете, аккуратно перепечатанные, уложенные в папку с наклейкой Тайна «Монмут-мэншинс», лежали его заметки, с которыми в их нынешнем виде, безо всякого сомнения, работать было гораздо удобнее.
Что и говорить, печально, когда мужская твердыня сдается под натиском женщин, но нельзя не согласиться, что и от женщин бывает прок. Даже в Оксфорде нынешние интеллектуалы, чахлые, с жабьими физиономиями, должны черпать силы у своих крепеньких ассистенток.
За обедом Роджер обдумывал свои следующие шаги. Теперь куда больше, чем прежде, он был убежден, что мисс Барнетт удавил один из четырех обитающих в «Монмут-мэншинс» мужчин. Очевидно, пришла пора познакомиться с подозреваемыми поближе.
Решив начать с Аугустуса Уэллера, Роджер без труда нашел уважительный повод для визита. Поскольку их с мистером Уэллером профессии некоторым образом пересекались и Роджер даже в свое время сотрудничал с «Лондонским весельчаком», он счел возможным восстановить утраченные связи во имя мифической молоденькой протеже, которая отчаянно нуждалась в заработке, но не умела ни сочинять, ни стенографировать, ни печатать и вообще не умела приносить хоть какую-то пользу кому бы то ни было.
Мистер Аугустус Уэллер самолично открыл ему дверь. Это был ладно скроенный молодой человек, на дюйм повыше Роджера (которого трудно было назвать высоким), с веснушчатым лицом и волосами песочного цвета.
– О-го-го, вот так сюрприз, – сказал мистер Уэллер. – Входите. Ужасно рад вас видеть. Осторожно, а то тут дыра в ковре.
Роджер, разумеется, вошел и проследовал за хозяином в маленькую гостиную.
– Ну это просто здорово, – сиял мистер Уэллер, включая еще одну лампу. Я все думал, когда же вы придете, и знаете, вы очень удачно выбрали время. Я как раз думал о какой-нибудь работенке.
– Если вы хотите работать… – начал было Роджер, слегка ошалев от сердечности, с какой принимал его совершенно незнакомый человек.
– Хочу?! Дорогой мой, да какой же болван хочет! Конечно не хочу. Да садитесь же. Вот это кресло самое надежное. Нет, правда, страшно рад вас видеть. Выпьете что-нибудь? У меня только пиво.
– Пиво? Пожалуй. Благодарю вас. Но простите, разве мы встречались прежде?
– А разве нет? – удивился мистер Уэллер.
– Насколько я знаю, нет.
– То-то я никак не мог вас признать! Ну, теперь все понятно. Главное, философски заметил мистер Уэллер, подавая пиво, – главное, что мы встретились теперь, не так ли? Ваше здоровье! Выпили.
– Думаю, – сказал Роджер, – что мне лучше представиться и объяснить вам, почему я здесь, хотя то, что вы так тепло меня приняли, я воспринимаю как комплимент моей физиономии. Видимо, она вызывает доверие. Я знал, что вы здесь живете, и хотел вас повидать, и так получилось, что шел мимо и подумал, может, мне повезет и вы окажетесь дома. Меня зовут Роджер Шерингэм…
– Роджер Шерингэм! Ну конечно! Вот почему я думал, что мы знакомы. Конечно, я же видел тысячи ваших фотографий. Ну, это потрясающе. Как здорово, что вы ко мне так, мимоходом, заглянули. Не поверите, но я прочел уйму ваших книг. Так-так-так. Еще пива? – Не прерывая потока восторгов, мистер Уэллер наполнил стакан своего гостя, а Роджер подумал, что не только мистер Уэллер восхитительный молодой человек, у него и пиво восхитительное, а это редкое сочетание достоинств.
Когда радость хозяина несколько поутихла, Роджер объяснил наконец, что его сюда привело.
Мистер Уэллер тут же преисполнился альтруистической готовности пристроить мифическую протеже. Не было ни малейших сомнений, что это не составит никакого труда. Послушать мистера Уэллера, так редакция, в которой он сам работал, просто жаждала нанять бессчетное количество молодых женщин, не умеющих ни печатать, ни стенографировать, ни вообще что-либо делать; казалось, эта редакция специализировалась именно по найму таких молодых женщин и, как ни странно, никак не могла набрать их в достаточном числе. Завтра мистер Уэллер почтет за честь перекинуться словцом со старым Таким-то, добрым старым Сяким-то, намекнуть старому Тому-то, серьезно переговорить со стариной Имярек и даже проникнуть в святая святых самого великого старого сэра Айзека Как-его-там. Старина Шерингэм может не беспокоиться, его протеже уже почти что пристроена, и на хорошее жалованье, не говоря уж о том, что и делать-то ей ничего не придется. Короче говоря, Роджер даже испугался того, что мистер Уэллер воспринял его смехотворную затею с готовностью, какую сам Роджер не предполагал вероятной.
Тут уж он сбавил тон, сказав, что, как честный человек, не может скрыть, что его протеже не только никак не будет полезна нанявшей ее конторе, но что самое ее присутствие под крышей этого заведения может отрицательно повлиять на баланс будущего года. На это мистер Уэллер, который принял неведомую ему девицу не только под крыло, но и близко к сердцу, взялся петь ей хвалы с такой силой и убежденностью, что перепеть его было просто не мыслимо. Роджер наконец сдался и перешел к выражениям признательности, про себя соображая, что в любом случае мистеру Уэллеру наверняка не удастся достичь того, что он сулил с такой поразительной уверенностью.
«Несомненно одно, – говорил он себе, – в лице этого благожелательного молодого человека я встретил непревзойденного оптимиста».
Все уладив со своей протеже, Роджер смог перейти к тому, ради чего и явился к Уэллеру.
Итак, под пиво, стакан за стаканом, – пиво у мистера Уэллера было под боком, в бочонке, задвинутом в угол комнаты, – он без затей приступил к делу.
– Слышал я, – начал он, – что у вас тут было убийство.
– Еще бы вы не слышали, – отозвался мистер Уэллер, – и держу пари, добавил он с неожиданной проницательностью, – что потому-то вы и пришли ко мне, вместо того чтобы утречком явиться в контору пред светлые очи сэра Айзека. Что ж, приступайте к допросу.
Роджер рассмеялся:
– Что скрывать, я этим делом интересуюсь. И, по правде говоря, подумал, что неплохо было бы переговорить с вами, если у вас найдется для меня время. Есть у вас хоть какая-то версия?
– На мой взгляд, тут все просто. Кто-то ворвался в квартиру, удушил хозяйку и смылся с денежками. Я, кстати, уверен, полиция знает, кто это. В газетах пишут о скором аресте.
– Ох уж эти газеты…
– Да, сведения из надежного источника, и этот источник, конечно же, Скотленд-Ярд. А что, вы разве не Думаете, что скоро его арестуют?
– Я не так хорошо осведомлен о деле, чтобы чего-то ждать, – осторожно заметил Роджер. – А кроме того, если верить газетам, Скотленд-Ярд всегда сулит скорый арест. Но вот чего я не в состоянии понять: как этот тип попал в квартиру, удушил хозяйку и, как вы выразились, смылся с денежками – да так, что во всем доме его никто не заметил? Неужто все спали?
– Я не спал, – честно признался мистер Уэллер. – Но и я – ни сном ни духом.
– А! Значит, бодрствовали? И на ногах?
– Бодрствовал. Но не на ногах. Сидел в этой комнате за грудой рукописей, которые принес из редакции. Лег спать после двух ночи, но отсюда – ни шагу, а комната, как видите, выходит на улицу, так что я никак не мог заметить или услышать то, что происходило с другой стороны дома. Очень жаль.
– Понятно. Но ведь вы бы услышали, если б что-то стряслось в этой части здания? – с невиннейшим видом осведомился Роджер и самым беззаботным тоном пояснил свой вопрос: – Я хочу сказать, не привлекло ли вашего внимания хоть что-нибудь, что происходило в доме? Не спускался ли кто по лестнице, к примеру?
– Даже кошка не пробегала, – живо ответил мистер Уэллер. – Даже грохота, который разбудил Эннисмор-Смитов двумя этажами выше, и того я не слышал. Похоже, у меня уши как ватой заложило в тот вечер.
Превосходное качество пива не помешало Роджеру с тоской взглянуть на его хозяина. Вот сидит возможный свидетель, который мог бы дать следствию бесценные показания, а не дает вообще никаких. Есть такие люди, что не обратят внимания даже на сан-францисское землетрясение, хоть и живут в ближайшей деревушке. И все-таки нет ничего удивительного в том, что мистер Уэллер не слышал шагов на лестнице, даже если б прислушивался. Убийца наверняка не был в сапогах, подбитых гвоздями.
Надо сказать, что Роджер к этому времени с уверенностью исключил мистера Уэллера из числа подозреваемых. Настаивать на том, что этот добрейший человек – возможный убийца, просто смешно, что, как ни крути, следовало отнести к положительным результатам визита – список сокращался до трех имен.
В последовавшей беседе Роджеру не без труда удавалось скрыть от хозяина свой истинный интерес к убийству, ибо тот был хорошо осведомлен о его криминалистской деятельности и неоднократно интересовался, не хочет ли Роджер сам заняться расследованием этого дела. Роджеру пришлось прикинуться, что у него чисто профессиональный писательский интерес и к убийству как таковому, и к переживаниям людей, внезапно обнаруживших, что вынуждены иметь дело с уголовным розыском.
Последнее оказалось ходом удачным, поскольку мистер Уэллер тут же предложил подняться этажом выше и познакомиться с семьей, которая теперь почти ежедневно имеет удовольствие принимать у себя сотрудников Скотленд-Ярда: речь шла о Кинкроссах. Роджер, сразу сообразивший, что от мистера Уэллера толку не будет, ломал теперь голову, как бы натолкнуть его на эту идею, с Кинкроссами, и согласился, конечно, на этот визит с превеликой охотой.
– Вам понравится старина Френсис, – уверил Роджера мистер Уэллер, наливая все того же пива, но уже в кувшин, чтобы взять его с собою наверх. Превосходнейший человек. Поначалу он может показаться скучноватым, но не спешите с выводами. Хотя, боюсь, трудно спорить, что старина Френ уже не тот, что прежде. Такой был весельчак, добрый старина Френ – поискать только. Но женитьба, – философски заметил мистер Уэллер, – женитьба всегда как-то отрезвляет. Благодаренье богу, все девушки, которым я делаю предложение, неизменно отказывают.
На этой меланхолической ноте разговор прервался, и они отправились наверх.
Глава 8
Кинкросс стряхнул пепел на ковер, хотя пепла, собственно, не было – просто нервный жест. Он то и дело его стряхивал, по пяти раз в минуту, при этом уголок его рта слегка дергался, и Роджер уже усвоил, что это означает – Кинкросс хочет что-то сказать.
– Дорогой мой, – говорил Кинкросс Уэллеру тоном бесконечного терпения, дорогой мой, ты сам не понимаешь, какую несешь чепуху. Чистую чепуху, ну подумай. После шотландских баллад пятнадцатого века «Вдова с Бай-стрит» – это самое прекрасное, что написано по-английски (в этом жанре, разумеется). Она просто на голову выше всего остального. Все остальное – мусор по сравнению с ней. Мусор!
– Не согласен, – твердо сказал Уэллер. – В ней все вымучено, неестественно, натянуто. Страх нагнетается искусственно. Возьми лучше «Балладу Рэдингской тюрьмы» Уайльда: он делает то же самое, абсолютно то же, но в десять раз лучше: проще, натуральней и, кстати, вдвое страшнее!
– Оскар Уайльд! – Всерьез огорчившись, Кинкросс раз пять стряхнул сигарету. Он принадлежал к тем людям, которые вносят личный оттенок в споры даже на самую отвлеченную тему. Сейчас речь шла о поэзии Джона Мейсфилда.
– Послушайте, Шерингэм, вы ведь согласитесь, «Вдова с Бай-стрит» – самое прекрасное, что есть в нашей поэзии!
– Вы хотите сказать, из того, что принадлежит к жанру баллады?
– Нет. – Кинкросс не желал идти на компромисс. – Лучшее из всего, что есть в эпической поэзии, в прозе, в чем угодно.
– Ну, знаете ли, я тут вспомнил вдруг одну эпическую поэму, «Энеида» называется, – усмехнулся Уэллер. – И, говорят, был такой Гомер, тоже, помнится, выдал что-то приличное.
Кинкросс бросил на него гневный взгляд:
– Ну, Шерингэм! – И нервно провел тонкой длиннопалой рукой по черной шевелюре.
– Нет, никак не могу согласиться, – как мог беспристрастно вынес свой приговор Роджер. – По моему мнению, «Рейнард Лис» того же Мейсфилда – вещь куда более достойная.
– О, «Рейнард Лис»… – На этот раз Кинкросс не рассердился, поскольку его любимый поэт удержался в первом ряду. На такую реакцию и надеялся деликатный Роджер. – Что ж, в некотором смысле, пожалуй. Прекрасная вещь… Там есть две строфы… вы не возражаете, если я немного прочту на память?
– О господи, – простонал мистер Уэллер еле слышно. – И как это нас вынесло на Мейсфилда? Знаете, каким-то чудом нас всегда на него выносит…
– Конечно не возражаем, – торопливо проговорил Роджер. – Очень хотелось бы… Почитайте!
– Марджори?..
Миссис Кинкросс встрепенулась в низком креслице, где просидела последние полчаса не проронив ни слова и только переводя с одного на другого внимательные карие глаза такие круглые и блестящие, что можно было сравнить их с бусинками, если б не их величина.
Роджер не сразу разобрался в миссис Кинкросс. Она как-то не умещалась в общий стандарт. Сначала она его оттолкнула, показавшись сентиментальной болтушкой, – так преувеличенно, льстиво и многословно расхваливала она его романы, которые были совсем не так хороши, и Роджер, в отличие от большинства своих коллег, это знал, что тем более заставляло его презирать комплименты в их адрес. Но потом он увидел, что ошибся, что она отнюдь не болтливо-сентиментальна, а искренна, что она и вправду находит его книги безупречными, что он действительно ее любимый писатель, что она по-детски рада видеть его в своем доме, и все это, а Роджер не был чужд человеческих слабостей, сильно покачнуло весы в ее пользу. А когда миссис Кинкросс призналась, вспыхнув в ответ на какую-то не вполне удачную шутку со стороны мужа, что и сама иногда пишет короткие рассказики для дешевых журналов, а те их печатают и что предел ее литературного честолюбия – написать такой роман, который бы из номера в номер печатала «Дейли мейл», тогда уж Роджер определил ее как очаровательное, особо не обремененное интеллектом дитя, которое вряд ли когда особенно разовьется.
И все-таки этот приговор не казался ему окончательным, и пока мужчины увлеченно спорили о литературе, он исподтишка наблюдал за бесхитростной физиономией молодой хозяйки, подмечая в ней отблески ума, в котором поначалу собирался ей отказать, – хотя не было сомнений, что большую часть своих литературных пристрастий она переняла у мужа. Может быть, даже все – за одним исключением. Роджер был абсолютно уверен, что не является любимым писателем Кинкросса. Тот был слишком умен для этого.
И к тому ж раскусить Кинкросса оказалось гораздо проще. Роджер испытывал к нему жалость. Кинкросс казался славным малым, дружелюбным, искренним, открытым, но с головы до пят это был сплошной комок нервов. Трудно было сказать, почему именно сейчас он так взвинчен, хотя, пожалуй, молодому супругу полезней было бы пить поменьше. Но если брать широко, подоплека его нервозности была видна как на ладони: Кинкросс, несчастнейшее создание Божье, был из тех, кто сжигаем жаждой творчества, ни малейших способностей к тому не имея. Ему бы стать поэтом, серьезным прозаиком, глубоким музыкантом, художником, на худой конец! – но так уж получилось, что он не мог ни стихи писать, ни прозу сочинять, ни играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, ни даже рисовать. Он мечтал что-то сказать миру, он был уверен, что ему есть что сказать, но не знал, что именно и какими средствами это выразить, а если б и знал, все равно бы не выразил. Теперь Роджеру стали понятны шуточки Кинкросса по поводу сочинений его жены. Они были не просто грубы, они были жестоки: он свирепо завидовал ее одаренности, в которой ему самому было отказано. Обладай он способностью писать такие пустячки, он бы первый презирал их так, как презирает сейчас рассказы жены, – но даже этого, даже этого он не мог! Вот где загвоздка была.
Люди такого рода, как правило, в порядке неосознанной самозащиты идут в редакторы, критики или занимают еще какую-нибудь выгодную позицию, с которой могут поучать тех, кому отпущен талант, – и поучать порой очень сурово – как им творить, и чувствуют себя при этом весьма и весьма комфортабельно, понимая, что люди талантливые безответны и не могут дать им пинка. Вся нелепость нашего миропорядка, размышлял Роджер, лишний раз проявилась в том, что Френсис Кинкросс, созданный быть редактором, но немыслимый в рекламном деле, был приписан к рекламному агентству, в то время как Аугустус Уэллер, безупречно выкроенный по мерке рекламного агента, занимал должность заместителя редактора.
Роджер, считавший, что прилично знает «Рейнарда Лиса», обнаружил, что ошибался. Чтение Кинкросса выявило такие подспудные мотивы, такие скрытые мелодии, о существовании которых Роджер даже не подозревал. Он был в восторге. Кинкросс декламировал лучше всех, кого Роджер когда-либо слышал, с тончайшим пониманием красоты слова и его смысла, но без какой-либо экзальтации или высокопарности. Когда Кинкросс закончил читать, Роджер умолил его продолжать, и тот, порозовев от удовольствия, согласился. Когда спустя час Роджер поднялся, чтобы уйти, он уже знал, что вернется сюда непременно и в самом ближайшем будущем. Он сказал об этом хозяевам и тут же получил настойчивое и искреннее приглашение приблизить это будущее как можно скорее.
По дороге в клуб, где он намеревался закончить день партией-другой в бридж, Роджер подумал, что давно не было у него столь приятного вечера: обилие хорошего нива и прекрасные стихи в отличном исполнении. Что еще нужно человеку? К тому же это был полезный вечер, ибо два имени исчезли из списка отныне и навсегда. Если невозможно представить в роли убийцы Аугустуса Уэллера, то втройне невозможно – Френсиса Кинкросса.
«А Эннисмор-Смит? – размышлял Роджер. – Один раз я его уже видел, и этого вполне достаточно. Вижу мистера Эннисмор-Смита насквозь и не сомневаюсь нисколько в том, что у него просто духу бы не хватило на самое плохонькое убийство. А уж о таком тщательно спланированном, как это, – и говорить нечего. У преступника, совершенно ясно, есть и мозги, и характер. А у Эннисмор-Смита мозги, может, и есть, хотя я в этом не убежден, но что он тряпка, ставлю весь Лондон против зернышка апельсина. Остался один только Джон Бэррингтон-Брейбрук. Что ж, значит, это и есть мистер Джон Бэррингтон-Брейбрук. У меня все. С этим покончено».
Но это не был мистер Джон Бэррингтон-Брейбрук, что выяснилось уже через полчаса после того, как Роджер пришел к окончательному выводу.
Произошло одно из тех совпадений, которыми изобилует жизнь и которых литература побаивается как надуманных. Имя мистера Джона Бэррингтона-Брейбрука всплыло за тем самым столом для игры в бридж, за который суждено было сесть Роджеру. В конце первого роббера его партнер откинулся в кресле и заметил:
– Вы ведь интересуетесь забавными именами, не так ли, Шерингэм? Я вам сейчас одно подарю, для будущей книги. Не слишком разбираюсь в тонкостях литературного творчества, но полагаю, вы по одному только имени сможете сочинить человека.
– Отлично, – отозвался Роджер. – Я и впрямь собираю имена. Что за экземпляр вы мне предлагаете?
– Джон Бэррингтон-Брейбрук. И представьте себе, парень соответствует этому имени как нельзя точнее.
Роджер взял вторую колоду и принялся ее тасовать.
– Любопытно. Но, говоря по правде, я, кажется, уже слышал эту фамилию, хотя и не думаю, чтоб встречался с ее обладателем. А вы с ним, значит, знакомы?
– Не так чтобы близко. Я видел его лишь однажды, в прошлый вторник, в клубе «Юнайтед эмпайр». Я там ужинал с приятелем, и Джон Б. – Б, позже помог нам составить стол для роббера. Он управляющий винным отделом в каком-то большом магазине, не помню в каком. Если вы не знакомы, то потеря невелика, хотя для ваших романов, может быть, он бы сгодился. Ну что, будем снимать?
Роджер навострил уши. Именно в прошлый вторник задушили мисс Барнетт. Или, точнее, в самом начале прошлой среды.
– А что, «Юнайтед эмпайр» открыт допоздна? – бросил он небрежно.
– И не говорите! – с чувством ответил партнер. – Было уже что-то около двух, когда мы наконец оторвались от карт.
– И Джон Б. – Б, был с вами до конца?
– До конца – да, но не с начала. Он пришел только к двенадцати. А что?
– Праздное любопытство, разумеется, – но про себя Роджер добавил крепкое словцо. Отныне у всех четырех подозреваемых – алиби, и он опять там, откуда начал, и это было обидно до крайности.
Он приказал себе не думать о «Монмут-мэншинс», когда ложился спать, и заснул как убитый.
Наутро с Роджером произошло нечто достойное сожаления: он вышел к завтраку одетым. Женское влияние брало свое.
С последним ударом часов, пробивших десять, он услышал звонок в передней. Отпустив три минуты на то, чтобы девушка сняла шляпку и сделала то, что делают девушки после того, как снимают шляпку, Роджер появился в коридоре.
– Доброе утро. – Жизнерадостная мисс Стелла Барнетт подняла глаза от машинки, за которую уже успела сесть. Дело в том, что это прямая обязанность хорошей секретарши – жизнерадостно приветствовать по утрам своего патрона. Также в ее обязанность входит сидеть за машинкой в полной готовности, когда он появляется.
– Доброе, доброе, – угрюмо отозвался Роджер.
Он ждал. Сидя за машинкой, мисс Барнетт всем своим видом по-прежнему являла готовность приступить к выполнению своих обязанностей и молчала.
– Мгм, – сказал Роджер.
– Да? – живо откликнулась мисс Барнетт.
– Нет, ничего, – сказал Роджер. «Я не заговорю об этом, – решил он про себя. – В этой женщине, черт возьми, нет ничего человеческого, если она первая не поднимет этот вопрос. В конце концов, это ведь ее тетка».
Но, как видно, в мисс Стелле Барнетт так-таки не было ничего человеческого. Она резко щелкнула по клавишам машинки.
– Будете продолжать этот рассказ для журнала «Прохожий»?
– Возможно.
Нет, эта девица просто невыносима. По всем правилам нормального человеческого поведения она должна была умирать от нетерпения, чтобы узнать поскорей, что же он думает об убийстве ее тетки. Мало того, она должна была понимать, что и он тоже сгорает от нетерпения узнать, что думает она о том, что думает он. Нет, это самая настоящая изощренная издевка с ее стороны!
Роджер перевел взгляд на письменный стол. На том же месте, что и вчера, лежало его досье, перепечатанное, подшитое, с наклейкой на обложке, отшлифованное до полного блеска. Неужели она притворяется, что забыла о самом существовании этого проклятого досье? Как несносны и препротивны эти девицы…
Нет. Он не заговорит об этом.
И разумеется, заговорил.
– Да, – с деланой непринужденностью начал он, – да, это досье… Значит, вы вчера с ним закончили?
– Разумеется. Уже в начале четвертого. И ждала вас до шести, но вы не приехали! И поскольку вы не оставили для меня никакого задания, – упрекнула она, – мне пришлось бездельничать и потратить впустую целых полтора часа. Подразумевалось, что Роджер вправе транжирить свое время как ему заблагорассудится, но пусть он в дальнейшем будет любезен к ее времени относиться бережней.
Роджер сдержался, чтоб не сказать, что вообще-то ее время он купил и может тратить его как взбредет ему в голову.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
Загрузка...