А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Ну, привет!
Леви положил трубку рядом с собой. Никакой Франчески в журнале «Финмаркет» нет. Воздух вдруг опять сгустился, и ему захотелось выпить еще. Черт. Леви Штейнман, ты очутился в сумрачном лесу. Утратив правый путь во мгле долины. Ты это понимаешь? А на столе стояли три графина! Нет, Леви Штейнман все-таки, ха-ха, не боится. После двух литровых кружек и рюмки на хмель — чего там нельзя делать с градусами, я забыл? повышать или понижать? Три графина, мать их за ногу! В окне крутилось ночное солнце на ниточке, все в блестках и индексах. Внизу, до горизонта, мерцали цепи, вереницы и сгустки огней. Между сгустками были черные провалы. За горизонтом начиналось жаркое небо, рыжее от огней города. Штейнман вырубил телефон, залез под одеяло и уснул, с тем чтобы увидеть во сне, как директор Элия Бакановиц скачет верхом на свинье и кричит: «Алла!»

8
А Франческа между тем навстречу ветру подходила по большому полю к главному офису нефтяной корпорации Болеслава Серпинского, и тут очень кстати можно заметить, что она была очень красивая. Леви Штейнман ведь всюду видел только себя, и на Франческу внимательно не смотрел — очень зря.
Франческа! — а! — помелькивают каблучки диаметром с горошину под красной юбкой в багровых разводах, блеск удовольствия переливается на черных волосах, под наполовину задернутым топиком колышется ничего-лишнего. В ушках сережки, как маленькие люстры. Вот она вошла в лифт, отразилась во всех его стенках, но на себя не взглянула — она и так себя видела. Лицо у Франчески нежное и очень правильное, она выглядит лет на двадцать, хотя на самом деле ей намного, очень намного больше. Верно, оттого, что редко морщила она свое гладкое чело, никогда не крутила носом, не брала себя за виски, не поджимала губы, не щурила глаза в презрении, да и смеялась-то редко. И время не вело осаду ее неприступной красоты, не копало траншеи на ее лице.
— Вы куда?
— К мистеру Серпинскому…
К генеральному директору Серпинскому — для чего же он хочет видеть эту красивую девушку, такой старый и страшный? Вот он встал из кресла ей навстречу, плоский-квадратный, похожий на голливудского злодея: высокий лоб, клочья седых волос, глаза ярко-голубые и безумные, сам высокий, костлявый, а голос скрипучий и надменный. Дверь на засов. Серпинский врубил шумовую завесу: запись со стройки. Тут же начался лязг и грохот, а говорили собеседники так, что даже по губам, как выразился бы Леви Штейнман, «хрен прочтешь».
— Вы понимаете, — проскрипел Серпинский, — что я могу вас сдать вашему начальству?
— Нет, — вежливо ответила Франческа, — вы меня не сдадите. Вам совершенно не улыбается лишиться доходов от нефти, а если водяное топливо будет в наших руках, мы, конечно, внедрим его. И, соответственно, разорим вас.
Серпинский изобразил смех.
— Ничего не делается как следует, — проговорил он, глядя на Франческу. — Секретные агенты продают государственные тайны.
— Не правда ли, хорошенькое доказательство того, что мир устроен неестественно.
Франческа и сама хорошенькая. Зачем она пошла в секретные агенты, подумал Серпинский тяжело. Сволочная работа — служить системе. Серпинский встал и стал в два раза страшнее. Веки у него были тяжелые, в морщинах и жилках; глаза темно-серые, как металлические шарики, ладони большие и сухие.
— Кстати, — проговорил Серпинский, — могу ли я поинтересоваться, по каким вопросам вы сегодня встречались в пивном баре со Штейнманом?
— С кем, простите? — наклонила голову Франческа.
— Не надо придуриваться, а то я буду думать, что вы плохой профессионал, — раздраженно проскрипел Серпинский. — Если я решил иметь с вами дело, значит, будет контроль с моей стороны… Леви Штейнман, начальник информационного отдела банка Бакановиц — зачем он вам?
Франческа нахмурилась.
— Он сам со мной познакомился, — сказала она. — Сегодня.

9
Франческа все делает как следует. Ей есть к чему стремиться. У Франчески нет никакого характера. Она абсолютно прозрачна, и для нее все абсолютно прозрачно: столько датчиков в нее вмонтировано. Так просто. Ее свобода — полное подчинение. Идеальный агент. Пустота. Мистер Маккавити и другие могут в любое время суток посмотреть: что она делает? И смотрели, пока не поняли, что — неинтересно это.
— У нашей Франчески новый любовник, — кисло говорит мистер Маккавити.
— Ну и?
— Ну и лежат на кровати и делают секс, — заключает мистер Маккавити. — Черт ее знает. Хорошо. Качественно…
Франческа приносит информацию, не сбиваясь с ног, осторожно вступает в святая святых, берет ручку — маникюр, смуглые запястья — не хмурясь, ставит легкую и четкую подпись без всякого росчерка.
— Идеальная девушка, — совсем уж кисло говорит мистер Маккавити и кряхтит, облокотившись на стол. — Черт подери.
Он часто поминает черта, когда говорит про Франческу. Технологии — технологиями, но ведь есть и так называемый психологизм. Человек — не машина. У него то где-то дрогнет, то где-то екнет. Ему характер полагается. А если характера нет и никакой психологии, и все гладко, как долина, и пусто, и на все стороны одна питательная зеленая трава, — то, воля ваша, что-то тут нечисто. У самого-то Маккавити характер был, чай, не пустое место, не пальцем делан, на помойке рос. Рыжий Маккавити, широкие плечи, железные подковки, прищур, как у котяры.
— Франческа! — покрикивает Маккавити на нее. — Ты нас презираешь?
— Нет, — недоумевает Франческа, положив вилку.
Детектор лжи поблескивает в языке, но не пищит. Значит, не презирает, крякает Маккавити.
— Зачем ты стала нам служить? — глазки сверлят Франческу, но что толку сверлить солнечный луч.
— Я… э… денег хотела, — искренне отвечает Франческа, недоумевая.
Потому что неискренне нельзя, все равно ее насквозь видят.
— Де-енег хотела! — сатанински тянет Маккавити. — Блин…
Франческа видит, что шеф ужасно недоволен собой. Ему неприятно видеть перед собой существо абсолютно прозрачное и одновременно столь непроницаемое. На Франческе все системы дают сбой. Ее индивидуальность коренится где-то там, куда не досягает ни один из этих сволочных приборчиков. Черт знает, где.
Но, в конце концов, это не главное. Работает? Работает. Не продаст нас?
— Абсолютно невозможно, — мотает головой главный техник. — Там столько всего понапихано! Гарантия!
Главный техник прямо честь отдает, он уверен на все сто.
— Кто другой, но не Франческа.
— Вот ей и поручим, — говорит мистер Лефевр. — А? Как вы полагаете?
Мистер Маккавити, конечно, уже ознакомился с делом. Выдумка блестящая. Якобы некий русский придумал топливо на воде. Смешно?
— Мне тоже смешно, — сладко улыбается мистер Лефевр. — Но я вас уверяю…
И эта идея якобы продается одним из чиновников системы. Собственно, чиновник и впрямь продажный, он пойман, он вор, он кается, у него шестеро детей, которых он родил, потому что ему «невыносимо, что плодятся только эти недочеловеки за забором». Истинному патриоту понижена зарплата и дан последний шанс исправиться: продать вот этот самый «секрет», да подороже, банкиру Элии Бакановицу, который давно под подозрением. И посмотреть, что банкир будет делать с этим секретом.
— Скорее всего, — весь истекает соком Лефевр, — он просто с ума-а сойдет от жадности…
«Па-альчики оближешь», думает Маккавити издевательски, вот жопа этот Лефевр, но выдумка классная.
— …и постарается найти-и этого русского…
— Да ну! — машет рукой Маккавити. — Банкир, респектабельный человек, не пойдет на такой риск!
— Элия Бакановиц, — улыбается Лефевр, — пойде-ет…
Элия Бакановиц ночует в банке. Элия Бакановиц корыстолюбив «до без памяти». Он хочет делать заначки. Элия Бакановиц боится системы, он хочет спрятаться от нее сам и спрятать свое добро.
— А, ну тогда конечно, — рассудительно чешет голову мистер Маккавити.
И вот Франческе поручено следить за развитием провокации, наблюдать и делать выводы. Франческа равнодушно-внимательно выслушала, запомнила и удалилась на своих невесомых каблучках, в черных волосах немеркнущее солнце.
— А ты знаешь, что она еще и Серпинского провоцирует? — спросил на следующий день Лефевр. — Представляешь, сходила к нему, честно призналась, что она тайный агент, — да он бы все равно вызнал, у него максимально дозволенный штаб информационных технологов, и кое-какие разработки он у нас покупал… Рассказала ему про «водяное топливо» и предложила сотрудничество!
— И Серпинский согласился? — выпучил глаза Маккавити. —
— Ну да! — ответил Лефевр, аж жмурясь от удовольствия. — Она ему так все представила… что ему страшно захотелось изловить русского и спрятать патент в шкаф…
— Серпинский! — крякнул Маккавити. — Вторая категория лояльности! Никому верить нельзя! Ну… молодец девка, даром что без характера.

10
С утра солнце нападает на мир с новым жаром. Сверху все груды хлама сияют светом призрачным. Замки из стекла и алюминия в легком сиреневом дыму дрожат; поезда нежными гудками проницают сияющее пространство, в котором жар усиливается постепенно. Любой голос пропадает эхом в этой сверкающей яме; любой луч теряется во множестве отблесков; любое действие ничтожно, и любая мысль незначимо мала.
Леви Штейнман проснулся и вспомнил.
— Блин, блин, блинский блин, — просипел он, протирая глаза руками.
У двери кокетливо стояла под махровой салфеточкой утренняя потребительская корзинка: французская булка, масло, горячий кофе.
— На хрен, — буркнул Штейнман и пнул корзинку.
Кофе растеклось, булка вылетела и гукнула. Пусть думают, что ему не нравится потребительское общество.
В раздумьях Леви Штейнман взялся за ручку машины. Как-то быстро эта игра началась, а, Леви Штейнман? Тебя уже просчитали мгновенно, а ты еще только руку занес. Впрочем, стоп. Если ты, Леви Штейнман, еще жив, значит, в точности они еще ничего не знают. И вот стоит банк Бакановиц (Леви на полном ходу мимо черных теней влетел в гараж и тормознул со скрежетом), и вот в сантиметре от твоего бампера машина этого гада директора. Если бы они знали, Леви бы уже знал, что они знают. Значит, они не знают. Не зря они там интимно шептались у воды, тогда в туалете. Простые методы хеджирования! — Леви Штейнман уселся за свой стол, покрутил головой — вошел Алекс.
— Привет, Леви, — сказал он. — Мы все сделали, всех нашли, кого ты просил. И девицу эту тоже, которая тебе вчера вечером понадобилась. Знаешь, кто она?
— Кто? — насторожился Штейнман.
— Франческа Суара, — доложил Алекс. — Личный секретарь главы нефтяной корпорации Серпинского, вот как.
— Спасибо, — развеселился Штейнман.
Тра-ля-ля! Этот чиновник, который толкнул информацию нашему директору, он толкнул ее не один раз. А два. Или даже больше двух. Предприимчивый товарищ, как ты считаешь, а? Кому нужно водяное топливо? Ну конечно, нефтянику… Болек Серпинский, надо же! Патриот! Тридцать три приюта, призывы помочь нецивилизованному миру, член четырех клубов! Ну, все, подумал Леви Штейнман, директор просрал. Наш банк крут, но с Серпинским соревноваться пупок развяжется. Он оттолкнулся от стола, отъехал почти до дверей по жесткому ковру. Алекс, который в припадке жадности пытался разом делать свою и его работу, глянул — поднял брови. У Алекса уже был условный рефлекс: чем дальше начальник откатывается от стола, тем больше драйв, тем значительнее происходящие события. Штейнман уже несся по коридору в сторону директора, а Алекс так и сидел с поднятыми бровями, соображая: вверх случился или вниз?
Как это глупо было со стороны директора Бакановица — не сделать себе отдельного кабинета. А все оттого, что Элия Бакановиц любил торговать. Как животное какое, например, сорока. Элия Бакановиц торговал бы клубнику, выращенную своими руками, но его отец был не садовником, а инвестиционным банкиром, и брат, и вот Элия Бакановиц тоже стал директором банка. Но отец и брат любили рулить, а Элия Бакановиц плотненько любил торговать, он сидел днями и продавал-покупал, раскрыв рот от внимания, будто нацелившись пухлыми губами на яблоко, а для этого отдельный кабинет не так удобен, как просторный ангар, где все парятся вместе и можно перекрикиваться.
— Нас, кажется, хотят опередить, — Штейнман подошел к директору сзади и ткнул пальцем в индекс нефтяной компании Серпинского у него на экране. — Девица. Секретарша его личная.
— Ха-ха, — отчетливо произнес Элия Бакановиц, быстренько запрокидывая голову, так что Штейнману стало видно его опрокинутые глаза. — У нас есть два выхода.
— Как-то чересчур оптимистично, — заметил Штейнман. — Есть, да еще целых два.
— Я припугну его, — сказал Бакановиц. — Он у меня получит по полной программе. Ничего конкретного, просто напугаю. — Видно было, что он по ходу дела соображает, как можно заработать на напуганном нефтянике. — А ты давай окучивай девицу, — Элия Бакановиц покрутился, утрамбовался и подмигнул.
Глаза у тебя, директор, дикие. Нечеловеческие уже какие-то. Интересно, как он видит мир? — вдруг подумалось Штейнману. Вот эти все вагоны, отгружаемые внизу за окном, этот ветер и песни из супермаркета, угольную пыль, грохот стройки? Видит ли он это остро, как я, или все заляпано одним острым резким вкусом и ритмом — чье оно, нужно ли кому-нибудь, спрос-предложение? На крыше банка вертолет; в воскресенье директор летает на побережье тратить свои деньги. Штейнман представил, как он плавает в бассейне, а вокруг него вьются мухи-бабы, а в крепкой руке у него бутылка «Айриш-крим». О чем он думает в такие моменты? О работе, подумал Штейнман с содроганием, это абсолютно точно. Да какая на хрен разница на самом-то деле, о чем он думает. Вот ты, Леви Штейнман, когда развлекаешься, не думаешь вообще ни о чем. И что?
Солнце боком скользило в окно, жаркий ветер пах железом и пылью. Алекс выкручивал из рекламщиков скидки. Другой подчиненный уткнулся носом в компьютер и корчил рожи. Зачем это все, подумал Леви Штейнман. Как зачем, мать твою, одернул он себя. Затем! Он одернул пиджак. Мягкий стул подался вниз. Взыграл пальцами по клавиатуре, набросал букв, стер половину, набросал еще. «Дорогая Франческа! Мне кажется, будет вполне уместно…»

11
От этого на самом деле можно было с ума сойти: как вечер сменял утро, и как опять начиналась ночь. Элия Бакановиц потому и работал сутками, что тошно ему было на это смотреть — как солнце уделывает этот мир раз за разом. Это был единственный оставшийся в жизни круг. Остальное давно уже было не круглым, но с точностью выверенной, ужасающей, вновь и вновь садилось дневное светило и становилось темным небо. Люди давно научились обходиться без природы. Ночью можно было не спать. Детей можно было делать множеством равноценных способов. Зачем же небо поутру (вверх!) так густо наполнялось жарким и огромным солнцем? Зачем угасало вечером в каждом окне небоскреба (вниз!), в каждом осколке шприца, в каждой капле крови?
Где-то там, внизу, на остром углу, стоял Леви Штейнман и крутил в руках цветок — великую редкость, зеленый тюльпан. Цветок был похож на песочные часы: сок в нем переливался. То стебелек нальется плотно, то бутон. Какого хрена ты пришел так рано? Еще десять минут. Ну и хорошо, браток, пусть думает, что ты в нее влюбился. Вон она уже идет, наверное, тоже решила дать тебе понять, что влюблена. Штейнман подобрался: игра продолжалась.
— Привет, Франческа! — сказал Штейнман и сделал ей шаг навстречу.
— Добрый вечер, — Франческа наклонила голову.
Вблизи нее воздух вибрировал, она была больше, чем то, что можно было видеть: аура, сияние, потрескивание. Штейнмана слегка дернуло током. Франческа оделась на этот раз в юбку до колен, красную, в багровых пятнах и цветах, а сережки были маленькие и пронзительные, как капли горячего масла.
— Есть идеи, куда пойти? — спросил Штейнман.
— Нет, — Франческа подняла голову и посмотрела на запад.
Штейнман удивился. Она смотрела ровно на тот ресторан, о котором он подумал. Назывался ресторан «Ротонда», лежал, как круглая таблетка, на краю высокого здания.
— Туда? — уточнил Штейнман.
— Точно, — засмеялась Франческа. — Туда!
Ресторан было видно, но до него было не близко, главным образом, потому, что заходить приходилось все время как-то сбоку. Они сначала шли пешком по пологой лестнице, потом ехали в маленьком лифте с зеркальными стенками, полом и потолком, потом опять пошли вверх по упругому резиновому бульвару.
— Как ты любишь развлекаться? — спросил Штейнман.
— Никак, — ровно и доброжелательно ответила Франческа. — Не люблю развлекаться.
— А, так ты трудоголик, как наш директор, — протянул Штейнман. — Круглые сутки работает парень. Знаешь, такой Элия Бакановиц, ага?
— Ну да, я же из «Финмаркета», — напомнила Франческа.
Интересно, подумал Штейнман. Не может же она считать меня за такого дурака, чтобы я ей верил. Ясно как день, что я давным-давно ее вычислил. И она это отлично знает. Какого хрена тогда придуривается? Ладно, подумал Штейнман, хочешь так, будем так. Как хочешь, крошка. Они уже пришли в «Ротонду» и сидели там, богатые, заказывая блестящие вилки и мясные куски с подливами, поглядывая вниз вбок. Отсюда было хорошо видно и сплошные созвездия огней, и слепые пятна тьмы за забором. Между ними горела свеча. Надо немедленно переходить к романтике, решил Штейнман и взял быка за рога.
— Мы с тобой одной крови, — медленно произнес Штейнман и поднял на Франческу глаза. — Ты и я.
Франческа уставила очи на свечу.
— Мда? — сказала она. — Почему?
— Мы оба молодые профессионалы, — сказал Штейнман, — одинаково смотрим на проблемы политкорректности… и на любовь, — это слово у Штейнмана получилось несколько пафосно, но, в общем, неплохо.
— Мда, — снова сказала Франческа с трудноуловимым выражением в голосе. — Следует признать, что ты мне действительно нравишься.
Штейнман осторожно поднял глаза и обнаружил, что Франческа за разговором как-то незаметно умяла всю еду — и его, и свою. Он остолбенел. Он смотрел на Франческу, как она вылизывала последнюю ложечку и улыбалась — страшно, откровенно, ослепительно. Ай, подумал Леви Штейнман в диком восторге, что сейчас будет!..
Рыжий Маккавити, который наблюдал эти события на экране, довольно хохотнул и потер руки. Молодец девица, чего уж там. Куда там этим актерам, которые на сцене.
— Лефевр, — позвал он, — ты глянь, Франческа Штейнмана окучивает. Он думает, что она личный секретарь Серпинского, и хочет с ее помощью найти русского.
— А она что думает? — поинтересовался Лефевр.
— Она, — прокряхтел Маккавити. — Она, братец ты мой, в отличие от нас, ничего не думает специально. У нее там, в башке, какие-то настройки, как в компьютере, который в преферанс с тобой играет. Ты глянь, вот ведь не знать — я бы точно подумал, что она в него втюрилась!
В небе уже стояло ночное солнце, все в брызгах и парах, оно гудело, как электростанция, на нем мигали зеленые — красные индексы, раскаленные ниточки свисали с него, мелко потрескивая. Штейнман очнулся, и понял, что они спешат, обнявшись, по мостам над пропастями. В бархатной тьме, где вздувались оранжевые тени и слышалось глухое уханье из окрестных клубов. Просверком — острые каблучки, пронзительные сережки. А в другой руке у меня что, спросил у себя Штейнман. Хэ, бутылка вина никак. Дорога была — что-то вроде балкона на огромной высоте, неширокий уступ, огражденный от пропасти чугунной решеткой с завитушками и цветочными клумбами. Этот отрезок дороги, на повороте, был не освещен, и в полумраке фигура Франчески казалась сине-фиолетовой.
— Быстрее, быстрее, — бормотал Леви Штейнман. — Дальше…
Франческа укрупнила шаг, грудь закачалась чаще, Штейнману стало мучительно идти вперед. Он промычал что-то жалобно, бросил взгляд вверх — вбок — как удачно, там как раз был темный, совершенно темный переулок, с мягкой травой в клумбах, куда хотелось лечь навзничь. Железо и стекло, на углу помойка. Неверные шаги вбок, или вверх, или куда? Куча стройматериалов. Стекловата. Если лечь, утром будешь весь в мелких дырочках, стекло войдет в твои поры. Леви Штейнман почувствовал, что весь дрожит. Или что? Или зачем? Не спешить? Ах, не спеши-и-ить… Франческа, что это такое? По касательной проходит ветер. Тихо-медленно, очень правильно. Дикое пронзительное легкомыслие и благородство. Но какое, скажите мне, благородство тут может быть? Мы враги и государственные преступники. Мы друг друга провоцируем. Мы — вверх-вниз. Отыметь. Победить.
…или кого?
— Леви!..
— Франческа!..
Ты жопа… потребитель… ты всегда потреблял себя, сейчас ты на минутку вылез из этого омута… засранец… ты скоро опять туда залезешь, посмотри на это небо и на эту женщину, твои глаза на секундочку открылись в мир, твой язык лепечет что-то тотально непривычное: «Sweetest perfection… slightest correction…»
— Франческа!.. — ахает он, трогает, гладит.
— Леви!.. — тоже ахает Франческа, как будто открытие свершает.
Получай… но откуда такая печаль? — Штейнман, amigo, у тебя едет крыша. Дыхание перехватывает, а в небе крутится дурацкое ночное солнце, все испещренное индексами.
Им обоим показалось, что наступает день.
Воздух взрезало сразу тремя лучами. В пересечении трех лучей лежали они. Самый грубый и непрозрачный луч был луч системы банка Бакановиц; видать, директора снедало любопытство — как там наш Леви, как ему, голубчику, работается. Второй луч, тоньше и профессиональнее, — на том конце сидел нефтяник Серпинский: усы обвисли, кадык трясется, зубы скрежещут, огонь желания разгорается. На конце третьего, почти невидимого луча сидел рыжий Маккавити и крякал в усы, наклоняясь так и сяк, а лица его не было видно.
Франческа инстинктивно заслонила глаза рукой. Штейнман откатился от нее, вскочил и в ненависти заорал, обращаясь ко всем наблюдателям сразу:
— К черту! — зарычал Штейнман всем лучам сразу. — Катитесь к черту!
— Эй, ты что, — отчетливо и здраво сказала Франческа. — Все нормально.
— Какого хрена нормально! — Штейнман вскочил, весь истекая ненавистью. — Подонки! — он бросился в противоположную сторону, споткнулся, упал, покатился, упал куда-то дальше, и еще раз упал, и еще. — Сволочи!..
Ему казалось, что он падает не вниз, а вбок и вверх, в непредсказуемую сторону, а лучи все следовали за ним, и дыхание Франчески слышалось все так же близко, как и прежде. Кругом была пропасть.

12
Банкир и торговец Элия Бакановиц вздул губехи и дернул за все свои финансовые рычаги так сильно, как только мог.
Рычаги затрещали. Комната наполнилась дымом. Подчиненные, которые из жадности работали по ночам вместе с директором, закашляли и повернули головы. Но Элия Бакановиц не кашлял, его лицо в дыму светилось, как луна. Он схватил громкоговоритель, и над ночным городом пронесся его задиристый вопль:
— Серпинский! Ты что, сявка, удумал? Бабу свою подослал? Хочешь сдать нас Системе?
Серпинскому послышалось «подостлал». Он еще сильнее заскрежетал зубами от злобы, скрутил из «Финмаркета» себе такой же матюгальник и забрехал в ответ:
— Какого хрена! Это ты подостлал своего Штейнмана, чтобы сдать нас системе!
— Глухня! Брехня! — изо всех сил завопил Элия Бакановиц. — Сейчас же прекратить, а то я за себя не отвечаю!
— Сам прекращай! — проскрежетал нефтяник, подскочив к открытому окну.
Клочья его белых волос стояли дыбом, голубые безумные глаза трещали и переливались, в них мигали разные диковинные значки.
— Ну, все, — сказал Элия Бакановиц. — Давайте, ребятки, покажем ему, на что мы способны. Звоните тем своим клиентам, которые не спят, продавайте Серпинского без покрытия. Скажите им, что рабочие подорвали нефтяную вышку!
Элия Бакановиц поплевал на ладошки, схватился за финансовые рычаги и вдавил их в пол. Несколько секунд зияла тишина, а потом грохот дальнего взрыва разорвал пространство, ночное солнце дернулось на своих цепочках, как паук в паутине, и перебежало на другую сторону неба. Свет стал багровым, серный дым и скрежет наполнил комнату.
— Ура-а! — кашляя, закричал Элия Бакановиц, нагибаясь и подгребая под толстое брюхо прошлогодние газеты. — Так его, ребята! Давай его!
Перед корпорацией Серпинского, на огромном поле аэродрома, визжали машины с мигалками и стояли толпы народу, задрав головы к небу; нефтяник, как голливудский злодей, весь в холодном огне стоял на балконе и гремел в черное пространство:
— По оценке наших аналитиков, банк Бакановиц не выплачивает дивидендов и увольняет восемьдесят процентов сотрудников!
Хрясь! — Элия Бакановиц отпрянул от экрана — в физиономию ему хряпнул влет тугой комок снега, кислый, как только что завязавшееся яблоко, тяжелый, как гирька, и холодный, как жидкий азот.
— Вать машу! — завизжал Бакановиц, и так крутанулся на стуле, что стул выскочил из штифта, и банкир шмякнулся о стенку. — На-а! Шту-урм! — простонал он из-под стула, отплевываясь и продирая глаза.
Торговцы пригнулись под столы и вытащили из карманов секретное оружие. Это была та самая жвачка, из которой можно надуть Самый Большой в Мире Пузырь. Хлоп! — и жвачка залепила Серпинскому всю голову, склеила ресницы, уши, брови, забилась в горло и в ноздри.
— В-в-вав! — нечеловеческим голосом взвыл нефтяник, оттолкнулся от косяка и, схватившись за голову, повалился с подоконника назад.
1 2 3 4
Загрузка...