Кукаркин Евгений - Рассказы И Повести http://www.libok.net/writer/1126/kniga/1958/kukarkin_evgeniy/rasskazyi_i_povesti 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Дайте чаю, — прошу я.
Хорошо бы успеть выпить пару чашек перед тем, как меня арестуют.
— Петя! — приказывает хозяин кабинета.
Оперативник, уже набравший воздуха для подробных объяснений, разочарованно идет к тумбочке у окна и тычет в розетку вилкой чайника. Пока чайник шумит, мы все молчим, я читаю табличку на открытой двери: “Зав. отделением Гринько П.П.”, опер Петя достает из тумбочки стакан.
— Два стакана, — говорю я.
Он смотрит на своего начальника с раздраженным недоумением, но достает еще один стакан. Бросает в каждый по пакетику чая и по три… о, по четыре куска сахара! Вероятно, выгляжу я совсем хреново. Спасибо, Петя…
— Сначала я подумал, что вы парикмахер по вызову! — не выдерживает паузы хозяин кабинета. — А Петя говорит…
— Я сразу сказал, что набор ножниц, ножей, пилочек и шлифовальный станок сделаны на заказ из дорогого металла, — подхватывает Петя. — Это делали не у нас. В Германии?
Я пожимаю плечами, шаря глазами по столу, чтобы понять, о чем они говорят. Особенно меня напрягает словосочетание “шлифовальный станок”. Неужели я в полном беспамятстве вытащила из руки мертвеца чемодан с набором инструментов фальшивомонетчика?!
Петя убирает несколько толстых папок в шкаф, освобождая ближайшую тумбочку, подтаскивает ее ко мне поближе и даже размешивает с замедленным показным терпением сахар в обоих стаканах! Я вдыхаю запах чая, осторожно протягиваю левую руку, обхватываю стакан и жду, пока тепло дойдет до сердца. Пока я греюсь и пью чудовищно сладкий чай, Поспелов Кузьма Ильич (он наконец представился и оказался следователем по особо важным делам из Москвы) и местный оперуполномоченный Петя, с выражением злорадства на лице, подробно объясняют мне, что они нашли в металлическом чемодане и кто я такая есть вообще.
Итак. На столе возле открытого чемоданчика лежат: три женских парика из натуральных волос, накладные усы и борода, шесть тонких резиновых масок с разными конфигурациями носа и надбровных дуг, два набора дорогой косметики, восемь шприцев, четыре упаковки с подкожным силиконом, две баночки крема разных тонов, два баллончика аэрозоля с жидкой кожей — “для белых людей и для нефов”, как объяснил Петя; в металлическом контейнере, похожем на небольшой термос, оказывается, хранится ядовитейшая концентрированная кислота — “десяти литров этой разведенной жидкости достаточно, чтобы тело в ней растворилось без остатка!”; упаковка резиновых перчаток, растворитель для органического материала, пластмассовая коробочка с линзами для глаз трех цветов и еще одна — с накладными ногтями; кисточки, салфетки, вазелин, спирт, ацетон…
— Вот, можете ознакомиться, я составил полный список! — Петя протягивает мне бумажку.
Внимательно ее изучаю. Кроме вышеперечисленного, в чемоданчике еще находился так называемый “набор парикмахера”, странный прибор, названный в списке “шлифовальным станком с выдвижной пилой, работающим от сети и от батареек”, и упаковка тампаксов. Никаких документов, никаких денег. Равнодушно возвращаю список и уговариваю себя как следует подумать.
Думать мне трудно. С этим своим неудачным затоплением я совсем забыла, что случается с моим организмом после одного стакана чая, а уж после двух!.. У меня заныли подмышковые впадины, заболела грудь, как будто из нее через соски тянут жилы, горячая волна ударила в голову, а руки и ноги похолодели, короче — молоко пошло!
— Может, все-таки споете? — злорадно интересуется следователь Поспелов.
Неужели я и вправду попала на тот свет? Почему меня опять просят спеть? Никогда не отличалась вокальными данными, более того, я правильно ловлю мелодию, только если пою почти шепотом, стоит напрячь голос — он срывается и портит песню. Встаю и тащусь к столу.
— Попрошу руками ничего не трогать! — закрывает грудью стол Петя. — Мы сняли у вас отпечатки пальцев и должны сравнить с теми образцами, которые нашли на наружной поверхности чемодана и на пузырьке с вазелином!
Смотрю на пузырек с вазелиновым маслом. Вот Петя удивится, если я предложу свою версию использования этого препарата! Допустим, раскованный, или, как это называют в прессе, извращенный, секс… Интересно, кто брал вазелин из чемодана? Женщина? Конечно, женщина, это же ее чемодан, если это вообще тот чемодан, который украли у блондинки. Она бы не разрешила полезть в свой чемодан случайному любовнику. Ладно, даже если это совсем другой чемодан и человек с перерезанным горлом в реке не воришка из поезда, а сам по себе — суперагент (кто еще может таскать целый чемодан таких странных вещей!), мне-то от этого не легче!
Похоже, эти двое убеждены, что поймали важную птицу, и мне следует очень постараться, чтобы убедить их в обратном.
— Откройте чемодан, — прошу я Петю.
Внимательно осматриваю внутренность металлического ящика. Действительно, сделан на заказ — для каждого из находящихся в нем предметов выделено свое место, специальные крепления на крышке, углубления в днище для банок и небольшого контейнера с кислотой, натянутые резинки, за которые удобно заправлять пакеты, например, с париками и резиновыми масками, для шприцев — пластмассовое отделение с защелкой. А это что? Наклоняюсь и внимательно изучаю кружок из чего-то вроде серебра с монограммой. Переплетенные “М” и “К”. Вот это уже интересно… Надо сесть.
— Заметили? — радуется Поспелов. — Ваши инициалы! Спойте, Мона!
— Только после ваших разъяснений.
Звонит телефон. Прямоугольник окна медленно плывет в сторону, это я начала заваливаться на стуле, и услужливый Петя подскочил и подставил под мое плечо бедро.
— Это не ваши отпечатки, — сообщает Поспелов, опустив трубку. Он не огорчен, только замечает, что отпечатки двух разных людей, и — что самое странное! — один из этих людей числится у них в картотеке, да-да!
— Как хорошо! — вздыхаю я с облегчением. — Вы его немедленно отыщете и обо всем расспросите!
— Он второй год в розыске, — остудил мою радость следователь.
— Я думаю, что отпечатки этого человека на поверхности чемодана, так?
— И что? — не понимает Петя.
— Ничего. Если вы считаете, что это мой чемодан, почему не предположить, что кто-то в электричке помог его положить на верхнюю полку?
— Эту историю Штирлица все знают, — хмыкает Поспелов. — Только вы ведь никому не доверите свой чемоданчик!
— Я устала. Чего вы хотите?
— Чтобы вы спели!
— Давайте так, — предлагаю я севшим голосом и облокачиваюсь на услужливое бедро Пети спиной, — вы рассказываете, за кого вы меня принимаете, а я вам объясняю, в чем вы не правы. И постарайтесь коротенько, а то у меня мало времени, могу свалиться в обморок.
— У вас такое сонливое состояние из-за уколов. Постарайтесь сосредоточиться, но сильно не напрягайтесь. В этом чемоданчике полный набор для быстрого и качественного изменения внешности, согласны? А содержимое контейнера и пузырьков можно использовать для быстрой очистки места преступления.
— Очистки? — я ничего не понимаю.
— Тело средних размеров, как уже заметил оперативник, растворяется в разведенной кислоте в течение двадцати — двадцати пяти минут, пятна крови, даже старые, отмываются растворителем для органики, у вас есть даже пила для расчленения! Будете отпираться? Или споете?
— Подождите, за кого вы меня приняли?
— За учительницу пения, конечно!
Нет, в этом потустороннем мире определенно есть что-то странное, что-то не поддающееся объяснению.
— В лесу родилась елочка… — затянула я осторожно.
— В лесу она росла! — хором подхватили двое мужчин в кабинете.
— Вы оделись медсестрой, усыпили агента Успендрикова в машине “Скорой помощи”, а в больнице номер двадцать девять, куда Успендрикова привезли, растворили его в процедурном кабинете в ванне. Не отпирайтесь, мы нашли остатки кислоты в стоке, — отрапортовал Поспелов.
— Когда-а-а? — со стоном интересуюсь я.
— Вот, пожалуйста, результаты экспертизы от десятого марта. Нам ужасно повезло, ужасно! Процедурный кабинет был закрыт в праздник, а десятого, как только открылся, медсестра, увидев ванну, сразу же вызвала санэпидемстанцию. И работники этой самой санитарно-эпидемиологической службы сразу же взяли анализ и из ванной, и из стока!
— Стоп! — я попыталась крикнуть, но получилось едва слышно. — Когда я его растворила в ванной?! Этого, вашего…
— А растворили, соответственно, восьмого! Как раз в Международный женский день.
Терпеть больше сил нет. Я оглядываюсь в поисках раковины.
— Мне нужно в туалет.
— Не нагнетайте обстановку!
Он прав. Раковина, кстати, не очень удобна для сцеживания. Проще делать это сидя и, к примеру, в стакан. Сбрасываю с плеч одеяло, задираю футболку, отстегиваю чашечку мокрого лифчика, и первые струйки молока бьют в пакет с заваркой на дне стакана.
— Не обращайте внимания, — говорю я оцепеневшим мужчинам. — Продолжайте. Я вас внимательно слушаю.
— Это что, шутка? — интересуется Петя. — Как вы это делаете?
Направляю сосок на Петю, обливаю ему брюки и объясняю:
— Встроенный механизм. Заправленный в грудь пластиковый баллончик с окрашенной в белый цвет ядовитой кислотой. Используется исключительно в целях самообороны и устрашения противника в интимной обстановке. Кстати! Вылетело из головы! — Достаю из чашечки размокший и еле живой листок бумаги. — Ваша лаборатория, надеюсь, сможет доподлинно установить каждую букву и печать на этой справке. Работайте, Петя!
— Это что же получается? — растерянно спрашивает следователя Петя, отпрыгнувший от меня на всякий случай метра на три.
— Ерунда какая-то получается. — Поспелов снимает очки и вытирает стекла платком. — Что это за справка у вас там?
— Из родильного дома. Зашибенное алиби. Как раз на восьмое марта. Так получилось, что я в тот день рожала. И самое главное тому доказательство в данный момент наполняет ваш казенный стакан.
— Где рожали? — уныло интересуется Поспелов, уже сняв трубку телефона.
— Двадцать пятый роддом. Далековато, кстати, от той больницы, — намекаю я на всякий случай. С него станется высчитывать, хватило бы мне времени родить, переодеться медсестрой, съездить за этим несчастным Успендриковым и растворить его в кислоте.
Минут пятнадцать, пока следователь проводит розыскную работу по телефону, я спокойно сцеживаюсь. Закончив выяснение моего алиби, Поспелов направляет на меня унылый и сердитый взгляд, убойная сила которого вполне может заменить небольшую резиновую пулю.
— И что же это получается? — спрашивает он наконец. — Вы выписались из родильного отделения и поехали топиться?
— Не сразу. Сначала я сделала прическу. Нравится? — наклоняю голову, чтобы Поспелов получше разглядел полоски темного ежика.
— Вы прыгнули в воду с младенцем? — осипшим голосом интересуется оперативник Петя.
Я с интересом разглядываю его напрягшееся в ожидании ответа лицо. Поспелов, отшлифовав стекла очков, надевает их и тоже смотрит на Петю ошарашенно.
— А что я такого сказал? — тот не выдерживает наших взглядов. — Она же из роддома вышла, так? И где ребенок? Почему это ей нужно было ехать сюда и топиться?!
— Потому, что он умер, — говорю я тихо. Получилось спокойно и достаточно отстраненно.
В этот момент я поняла, что нужно побыстрей отсюда выбираться. Я все еще не могу заплакать, а значит, вполне готова для повторной попытки сведения счетов с жизнью. Почему-то мне кажется, что как только я зареву, то сразу передумаю умирать.
— Гражданка Кукулевская, — тихо спрашивает Поспелов. — Это ваш чемоданчик?
Если я скажу, что не мой, придется объяснять, откуда он у меня взялся. Они, конечно, быстро обнаружат тело мужчины под водой и рану у него на шее, после чего придется объяснять, зачем я забрала у покойника чемодан и, конечно, чем я перед этим перерезала ему горло.
Если я скажу, что чемоданчик мой, придется объяснять назначение всех этих странных предметов, зато, если поверят, должны выпустить.
— Мой, — киваю я.
— И как же вы объясните…
— Запросто. Вы правильно определили назначение всех этих предметов. Только они служат не для уничтожения покойников, а для их украшения.
— Украшения?
— Да. Представьте, что это чемоданчик стилиста-косметолога для анатомопластики.
— Что, вот эти маски с носами и бровями?.. — возбуждается Поспелов.
— Конечно. Вы же следователь, вам ли не знать, в каком виде иногда находят погибших от взрыва или от огня. Приходится восстанавливать лицо по фотографии и по строению черепа.
— А кислота?! — в отчаянии интересуется Петя.
— Восстанавливать — это не значит только наращивать. Иногда приходится кое-что снять до костей. Отпилить лишнее, — добавляю я не совсем уверенно и съеживаюсь.
— Вы, похоже, не очень любите свою работу, — качает головой Поспелов.
— А чего бы тогда я решила топиться с чемоданчиком? Любовь здесь ни при чем, речь может идти только об уважении. Я эту профессию уважаю.
— Постойте, а косметика, искусственные ногти, тампаксы?! — не может смириться Петя.
— Извините, это личное. — Я поднимаю вверх ладони и шевелю пальцами, на которых не хватает четырех накладных ногтей. Тут же я представила, как они плавают яркими рыбками у коряги с трупом — потерявшиеся в Оке чешуйки моей неудавшейся смерти, блестки в стиле раннего постмодернизма…
— А почему нет ни одного отпечатка внутри чемодана? — Следователь почти сдался, так, для верности ищет, за что бы зацепиться.
— Представьте, что человек аккуратный перед подобной работой всегда сначала наденет перчатки.
— Опишите подробно женщину, которая забрала вашу одежду и документы, — бурчит он и с силой шлепает ручку на листок белой бумаги.
ЛЮБОВЬ
Подросток Коля Сидоркин к шестнадцати годам имел рост метр девяносто два, не пропускал ни одни районные соревнования по баскетболу, но в профессионалы идти отказался — сказал, что слишком любит поесть и поваляться на диване. Сочинения он писал только на пятерки, имел отличную память и за один беглый просмотр мог запомнить до восьмидесяти процентов текста на странице. На городской олимпиаде по русскому языку получил третье место, родители затаили дыхание, но Коля объявил, что как Набоков он в жизни не напишет, а заниматься мурой неохота. Медленно плетясь к совершеннолетию (а чего торопиться — он уже достаточно подрос и проявил себя), Коля Сидоркин легко обгонял всех на стометровке в бассейне, начал было поднимать штангу, но вдруг, совершенно неожиданно для одноклассников и для родителей, очутился на сцене ночного стриптиз-бара в одних плавках.
Психолог, к которому обратились родители, просил их не проявлять заметных признаков беспокойства, спустить все на тормозах, как будто ничего не произошло, как будто это не их сын пришел нетрезвый в половине пятого утра с целой пачкой скомканных долларовых десяток и вымазанный губной помадой от подбородка до низа живота. Родители крепились изо всех сил и два дня не проявляли заметных признаков беспокойства, пока не позвонила классная руководительница сына и не спросила, почему Коля вторую неделю не ходит в школу, почему пропустил соревнования по настольному теннису и тестирование по математике.
— Потому что я нашел хорошую работу и бросил школу, — честно ответил Коля Сидоркин.
Какую работу? Такую, где ничего не надо делать, а его все любят и боготворят. И давно нашел? Давно, уже неделю работает, а чтобы не волновать родителей, он к утру осторожно пробирается домой, встает по звонку будильника, берет учебники и идет спать к другу, потому что у друга родители, как порядочные, оба уходят в половине восьмого на работу, не то что они, Сидоркины, — творческая интеллигенция, спят до обеда, а потом еще два часа пьют кофе и ругаются!
В доме прижилось новое слово — “стриптиз-шоу”. Родители постепенно привыкали к ночным отсутствиям сына, папа даже как-то раз решился и съездил в клуб, где был сметен толпой возбужденных женщин, упал, потерял очки, бумажник и всю свою отстраненную созерцательность. Мама тоже получила нервный срыв и неприятное разбирательство с дорожным инспектором, когда свалилась в истерике за рулем, обнаружив у дороги огромный щит с изображением сына.
На рекламном щите ее крошка, которому она все еще стирала нижнее белье и заправляла по ночам вывалившуюся из-под одеяла руку, стоял с обнаженным торсом, в вызывающей позе и с такой издевательской ухмылкой на лице, какую не смог затмить даже выступающий из расстегнутых джинсов пупок — внизу плаката этот пупок, этот след их неразрывной девятимесячной связи, притягивал к себе взгляд, как школьный глобус в пустыне.
Теперь к психологу пошел Коля: родители совсем сбрендили, притащили в дом щенка, чтобы Коля за ним ухаживал, и объявили, что разведутся, если увидят еще где-нибудь фотографию пупка сына. При чем здесь развод? — обалдел Коля. А при том, объяснили родители, что у них не получилось воспитать порядочного человека и вдвоем им больше делать совершенно нечего, разве что изводить друг друга взаимными обвинениями. Коля сразу же заподозрил в таком поведении (и не без основания) определенную психологическую подготовку и решил переманить специалиста по семейным проблемам на свою сторону.
Психолог обещал Коле успокоить родителей и на ближайшем же сеансе объявил им, что знает, как можно облегчить ситуацию. Он предложил родителям представить своего сына обнаженным и со стоящим членом. Психолог уверял, что многим мамам и папам эта картинка сразу же помогает осознать течение времени и физиологически отстраниться от уже взрослого мальчика, прекратив его излишне опекать.
Больше родители Коли Сидоркина психолога не посещали.
Папе неожиданно предложили съездить в Финляндию на пару месяцев — устроить фотовыставку. Мама прекратила глотать успокоительные таблетки и занялась своим гардеробом. В нездоровом лихорадочном возбуждении сборов они с утра до вечера изводили друг друга. Приступы взаимных обвинений в равнодушии к судьбе сына сменялись внезапными сексуальными припадками, сопровождающимися битьем посуды, обмазыванием друг друга медом, облизыванием, укусами и дикими воплями. В аэропорту, покачиваясь от нервного истощения и недосыпания, они пытались объяснить Коле главную тему жизни. Коля целовал им щеки, смеялся, обещал стать настоящим человеком, шутил над их пластырями и синяками, и главную тему жизни решили отложить до возвращения.
— Боже мой, я совсем забыла! — закричала мама, когда уже объявили посадку. — Звонил Антон, у него жена скоро рожает. Коля, я обещала, что она может приехать, ей надо на обследование, понимаешь! Нет, ты не отвлекайся, слушай меня, приедет тетя Ляля, ну? Помнишь? Ну как же ты не помнишь, жена дяди Антона, вертлявая такая? Я обещала, что она поживет у нас пару недель.
— Ляля? Я не знаю.
— Милый, как полное имя жены твоего брата? Ну, как зовут Лялю?! Коля, папа тоже не знает, она всегда была Лялей, зови ее “тетя Ляля”, ладно?
Первым делом Коля избавился от щенка. Он купил яркую подарочную коробку, повязал щенку бант, посадил его в коробку и пошел на работу. В ночном клубе в половине второго ночи был объявлен конкурс на лучшую женскую попу, на сцену вскарабкалась дюжина веселых женщин, шоу удалось на славу, и попа, занявшая первое место, получила в подарок породистого щенка и огромный пакет сухого корма (родители закупили на месяц).
На выходные Коля устроил вечеринку с одноклассниками, небрежно выставил на стол дорогой виски и бутылку “Золотой текилы”. Сначала все перемазались солью и лимонным соком, потом играли в испорченный телефон, танцевали и бросались пирожными, потом спорили, будет ли война с американцами, которые окопались в Грузии, и стоит ли клонировать особо одаренных личностей. Посмотрели легкую эротику, надули и развесили по квартире десяток розовых презервативов (мама на них помешалась — Коля находил эти резинки во всех своих вещах), под утро стреляли из помпового ружья по повешенному на люстре за ногу плюшевому зайцу и дико завидовали Коле — он не пойдет с утра на математику, не будет бегать по спортивному “ залу двадцать кругов и обсуждать после этого горечь ностальгии в творчестве послевоенных поэтов русского зарубежья.
Упоминание о школе и послевоенных поэтах-эмигрантах сильно взбудоражило хозяина вечеринки. Коля Сидоркин взобрался на стол. Все ужасно развеселились, стали кричать и хлопать в ладоши в ожидании стриптиза, а Коля начал вдруг читать стихи, и мальчики-девочки понемногу затихли в недоумении.
— “Я золотой закат переплавлю в слитки!” — декламировал Коля в запрокинутые бессмысленные лица своих оставшихся в детстве одноклассников. — Догоняйте! Ну?! “Снова дождь затеял стирку / Крыш, деревьев, кирпичей. / Дни ложатся под копирку / Антрацитовых ночей!” Это же Иван Елагин, это же настоящая графика природы!
— Хоть свитер сними! — жалобно попросила русая девочка у стола.
Щеки Коли алели пойманным вдохновением и радостью жизни. Он вскользь прошелся и по творчеству другого поэта-эмигранта — своего тезки Коли Марченко:
— “Пока мы цепенеем над учебником, природа ходит ходуном, беременная словолшебником, каким-то логнколдуном!” — кричал Коля Сидоркин в поскучневшие лица уже странно далеких от него ровесников, в холодные темные окна ноября. Он вдруг почувствовал, вот тут, на столе, как далеко и невозвратно шагнул в сторону от книг, стихов и школьничества, и если сейчас же, сию минуту не произойдет что-то невероятное, невозможно счастливое и горькое, то наступит самый настоящий миг смерти, ведь что такое, в конце концов, смерть, как не осознание безвозвратной потери и уход от всего, что раньше любил?!
В дверь позвонили.
Кто-то открыл. Вот уже задумавшегося о смерти Колю трясут за ногу и шепотом — “накаркал про беременную!” — просят спуститься со стола и разобраться со странной гостьей.
— А я так и подумала, что не вовремя! Пять часов утра, идет дождь, таксист спрашивает — подождать? Возьми сумку. Спасибо. Ты не представляешь, совершенно нет билетов на поезд, а в Ленинграде идет снег, какой ты большой вырос! Мы когда виделись? В прошлом году? Нет, постой, три года назад! Ужас, как быстро летит время, нет — два года, я тогда рожала Сюшку, а ты был совсем бегемотик, ой, а у вас тут что?..
Она удивленно замолкает и смотрит на покачивающегося на люстре зайца и на ружье на ковре, из зайца кое-где торчат клочья поролона, она хмурится, а сообразив, опускается в кресло и спасительным жестом обхватывает руками свой огромный живот, словно защищает и прячет одновременно.
За тридцать секунд мальчики-девочки исхитрились разобрать свою одежду, натянуть обувь и шумно вывалиться из подъезда. В накатившей тишине квартиры слышно только ее легкое дыхание, еще тикают часы, еще капает вода в полную посудину в раковине, и стучит испуганное сердце Коли Сидоркина.
— Сними ботинки.
Коля смотрит на свои ноги в шлепанцах, потом, спохватившись, падает на колени у кресла и осторожно вынимает ее промокшие ступни в колготках из желтых замшевых ботиночек.
— А вы ко мне? — спросил он, как только убедился, что ступня как раз удобно вся помещается у него на ладони.
— Боже мой! Я говорила, что нужно еще послать телеграмму, я вчера Тонику говорила вечером по телефону — пошли телеграмму, а он обещал позвонить, он что — не звонил? Послушай, если тебе не трудно, убери стаканы со стола, из них пахнет, я не люблю, когда пахнет высохшим спиртным… в Ленинграде идет снег, я говорила?.. Почему никого нет? Впрочем, да, я вспомнила, твоя мама говорила что-то об отъезде, слушай, у тебя есть сок или минеральная без газа? Очень пить хочется… открой сумку, там тебе подарок… это? Нет, это мой бандажный пояс, посмотри в боковом кармане… неужели я забыла их в магазине, нет, не может быть… кто убил зайчика?.. Какая у тебя ладонь горячая!.. Девочка в комбинезоне, что была здесь, русенькая такая, хороша очень, хороша… Сними шубку… спасибо, я устала, и оставь мою ногу, затекла…
Коля встает, прижимает к лицу невесомую теплую шкурку с ее плеч, и только он собрался вдохнуть заблудившийся в шелковой подкладке тонкий горьковатый запах, как вдруг увидел, что обтянутый трикотажем платья огромный живот шевелится! Он побледнел и отошел на шаг, не в силах отвести глаз от дергающегося под платьем чего-то острого и безжалостного.
— Опять пяткой толкается, — поморщилась женщина и накрыла живот в том месте ладонью, успокаивая. — Я купила тебе часы, хорошие часы, дорогие, ты что, испугался? Это ребенок толкается, надоело ему висеть вниз головой, вот и толкается. Какие у тебя глаза дремучие… Я спать хочу, где можно спать? Будет мальчик, я чувствую, девочка вела себя совсем по-другому, повесь шубу и покажи мне, где ванная… Подожди, не уходи, потри мне спину вдоль позвоночника, проведи ладонью… сильней… спасибо, у меня иногда случаются спазмы, спине трудно носить такой большой живот, с первым ребенком было легче, или это сейчас так кажется… да ты весь горишь!
— А вы кто? — шепотом спросил Коля и прижал ее руку к груди, там, где, дотянувшись, она слушала в распахнутом вороте рубашки его тело.
— Что?.. О господи! — Женщина смеется, опершись о край ванны и придерживая живот снизу другой рукой, с силой у него отобранной, и живот тоже смеется. — Ты что?.. Ты не понял? Я же Ляля! А ты что подумал? Я приехала из Подмоклова, то есть из Подмоклова я поехала в Ленинград к маме, она ужасно ругалась — нельзя ездить с таким животом, но я знаю, что еще недели две поношу, а из Ленинграда сразу к тебе, билетов не было, еле достала, а Тоник… Подожди, ты и Тоника не помнишь?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23
Загрузка...