Ильф Илья - Счастливый отец http://www.libok.net/writer/841/kniga/37963/ilf_ilya/schastlivyiy_otets 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


«Он, правда, рисковал, — размышлял Жеан. — Его могла узнать Ода, когда он вошел в зал с блюдом в руках. Но риск этот был мизерным. В зале жонглеры веселили гостей, а Гомело не позволял слугам переступать через порог. Да и потом, кто будет терять время на рассматривание служителя кухни?»
Махинация была хорошо задумана, и у Робера имелся год на ее осуществление. Идеальное преступление, очень трудно доказуемое.
— Сожалею, что не могу вам помочь, — причитал Кокевин. — Ах, если бы знать…
Жеан уже вставал со стула, чтобы возобновить обход, когда хозяин кухни испуганно спросил:
— Скажите, рыцарь, это правда, что тут болтают? Будто некое дьявольское создание часто посещает замок? Один паж увидел его на лестнице башни и поседел от ужаса. Похоже, это страшная уродина, горбатый медведь с человеческой головой и собачьими клыками. Передвигается он медленно, царапая когтями камни стен…
— Помолчи-ка лучше! — остановил его проводник. — А то аббату не понравятся твои слова.
— О, я ничего не говорил, — залепетал толстяк. — Я просто очень боюсь. Если оголодавший зверь найдет дорогу в кухню, что будет? Что мне делать? Из-за поста я даже не имею права бросить ему кусок мяса, чтобы он не тронул меня.
Жеан оставил Кокевина с его страхами и ушел исполнять свои обязанности. Эта история с озлобленным зверем повергла его в плохое настроение, поскольку он не знал, где в ней правда, а где выдумки.
На верху башни он встретил Ирану, выходившую из апартаментов Оды.
— Она заснула, — сообщила трубадурша. — Мне кажется, она и песен-то моих не слушала. У нее испуганный вид, и она совсем не отвечает на вопросы.
— Ода говорила тебе о звереныше?
— Нет, ни слова. Похоже, ее что-то мучает. А ты? Что-нибудь выяснил?
Жеан рассказал ей о разговоре с поваром.
— Ты обвиняешь Робера, — заметила Ирана, — но это мог быть кто угодно… Например, какой-нибудь паж, выполнявший приказ Гюга де Шантрель.
— Не исключено, — согласился проводник. — Отец вполне мог устроить заговор за спиной своей супруги с целью спасти дочь.
— Пойду-ка я спать, — зевнула Ирана. — Будь осторожен. Буди меня, если тебе понадобится помощь.
Жеан вслушивался в удаляющиеся по коридору шаги, потом все стихло, и он остался один. Было холодно, сыро, в некоторых местах, как и во всех замках, по стене сочилась вода. Проводник вынул меч, расстегнул аграф плаща на случай, если придется сражаться. С обнаженным клинком на плече он добрался до дозорного пути. Там Жеан снова стал размышлять. Если зверь — порождение дьявола, может, он становится невидимым по своему желанию… или ведет себя, как существо во плоти, вынужденное искать убежище в каком-нибудь темном углу, скрываясь от людских глаз? Если же речь шла об устрашающей шутке, то вместо зверя могла быть обычная звериная шкура с навешенными для устрашения безделушками, и тогда ее легко спрятать в сундуке. Но кому выгодно изображать монстра? Неясного было много.
Жеан прошел дозорным путем, стараясь держаться подальше от зубцов на случай, если кому-нибудь взбредет в голову скинуть его с крепостной стены.
Луна была на исходе. Он вдруг подумал, что если Орнана де Ги похоронили, то замок уже ничей. Завтра Ода вернется домой, Дориус уедет в свой монастырь, на этом все и закончится. В итоге Робер де Сен-Реми, если только он всему виной, хорошо провернул это дельце. Теперь он может выступать в роли утешителя девушки, сколько угодно держать ее ручку и влюбленно закатывать глаза.
Из раздумий Жеана вывел страшный крик, от которого он вздрогнул, едва не уронив меч. Потрясая мечом, он бросился к лестнице башни. Кричала Ода де Шантрель. Жеан вбежал в ее комнату, дверь в которую была приоткрыта. Молодая девушка лежала на полу, прижимаясь к стене. Она так испугалась, что вскочила с кровати совершенно обнаженная, пытаясь найти укрытие в другом конце комнаты. Глаза Оды расширились от ужаса, зубы стучали. Своей тоненькой фигуркой с маленькой грудью она ничуть не отличалась от девочки. К тому же, по тогдашнему обычаю всех благородных дам, ее лобок был обрит, и эта деталь довершала сходство.
Концом меча Жеан быстро обшарил всю драпировку, чтобы убедиться, что за ней никто не прячется. Девушка смотрела на него невидящим взглядом, в глазах вспыхивали искорки безумия. На пороге появилась Ирана. Она успела наспех надеть рубашку, неплотно прикрывающую грудь, в руке держала короткий острый кинжал. Заметив Оду, лежавшую на полу, Ирана хотела накинуть на нее мех, но девушка резко оттолкнула ее.
— Не трогайте меня! — громко крикнула она. — Не дотрагивайтесь…
— Вы простудитесь, — убеждала ее Ирана. — Камин холодный…
— Какая разница? — рыдала Ода, закрыв лицо руками. — Теперь это не имеет значения. Все кончено.
— Вы видели зверя? — спросил Жеан.
— Да, — выдохнула девушка. — Он пришел, как и прошлой ночью, сказать, что я скоро умру.
— Как он выглядел?
— Зверь стоял в дверях… Он показался мне огромным, поросшим шерстью и безобразным… таких иногда можно увидеть на ярмарках. Вместо головы у него был голый череп с черными дырами на месте глаз… Да, череп скелета… И длинные когти на лапах.
— Он пытался напасть на вас?
— Нет… Он меня никогда не трогает, наверное, боится. Он только говорит, что со мной случится…
Она разрыдалась. Ирана опять попыталась прикрыть ее, но Ода зарычала, как тигрица, не давая приблизиться.
— Я сказала: не прикасайтесь ко мне! — взвизгнула она. — Так будет лучше для вас. Поберегитесь.
Ужасное сомнение кольнуло Жеана. Он стал на колени подле девушки.
— Почему вы считаете, что зверь боится вас? Должно быть наоборот.
— Нет, вы ничего не понимаете, — простонала Ода. — Я более опасна, чем он. Намного опаснее.
Ирана побледнела. Она все поняла.
— Вы… — вопросительно пробормотала она.
— Я вышла замуж за барона, — бесцветным голосом произнесла Ода. — Он очень желал меня, не мог ждать… Мы поженились тайно три дня назад. Дориус обвенчал нас, уверяя, что все это пустяки, а публичная церемония — всего лишь представление для простолюдинов, можно устроить тайную свадьбу, и в этом не будет никакого греха.
— Вы вышли замуж за Орнана де Ги… — подавленно промолвила Ирана.
— Да, это произошло в маленькой часовне. Орнан выглядел таким влюбленным… У меня не хватило решимости отказать ему.
— А брачная ночь была безупречной? — обеспокоенно спросил Жеан.
— Да, — ответила Ода, опуская глаза. — Ну как я могла ему отказать? Он так долго желал меня.
— Это случилось до или после того, как мы предупредили вас о наших подозрениях по поводу болезни барона? — спросила Ирана.
— После… — призналась Ода, подняв на трубадуршу глаза, полные слез. — О… надо было послушаться, но я вам не поверила. Мне все это показалось отчаянной попыткой Робера разлучить меня с Орнаном… Какая я глупая… Я уповала на всесилие святых мощей. Меня воспитали истой христианкой, приучили склонять голову перед чудом… Орнан постоянно твердил мне, что излечился, и, положив руку на раку святого Иома, он почувствовал, как болезнь выходит из него, а душу заливает яркий свет. Я нисколько не сомневалась в его словах… Он был мой хозяин… мой господин. И он был так велик, так силен…
— Орнан переспал с вами? — лихорадочно спросила Ирана. — Он по-настоящему сделал вас женой?
— Да… — заплакала Ода. — Хотите, я покажу свою простыню с пятнами крови, докажу вам?
— Успокойтесь, — мягко сказала трубадурша. — Я просто хотела убедиться, девушки часто не разбираются в таких вещах.
— О! — горько ухмыльнулась Ода. — Можете не сомневаться. Я три раза была его женой, на этом самом ложе. И не вижу в этом греха, поскольку церковь освятила наш союз. Это не был грех разврата… Я была женой, отдающейся своему мужу.
— К чему такая поспешность?
— Он больше не мог… Сказал, что семя душит его, уже больше года он не прикасался к женщине, даже к проститутке. Орнан запретил себе все плотские наслаждения, как только узнал о своей болезни…
— Кто рассказал вам правду о мощах? — спросил Жеан. — Дориус?
— Нет, — простонала Ода. — Зверь… да, зверь. Он вошел в комнату и сообщил, что меня ждет… Тело будет гнить… Зловоние… Он сказал мне, что я буду гнить заживо, что я должна удалиться в лепрозорий и жить там среди таких же полутрупов. Он показал мне свое ужасное костлявое лицо и сказал, что мое скоро станет таким же. Кожа слезет со щек, а нос и губы отвалятся…
Большего она сказать не смогла и повалилась на пол, корчась в нервных судорогах.
Ирана инстинктивно бросилась к ней, но, не дотронувшись до нее, отшатнулась. Жеан положил руку на плечо трубадурши и заставил отойти назад.
— Она заразная, — шепнул он. — Не трогай ее, иначе к тебе перейдет ее болезнь. Все, что есть в этой комнате, должно быть очищено огнем.
Ирана вырвалась и быстро накинула мех на голое тело молодой баронессы де Ги.
«Так вот почему она не вернулась к родителям, — подумал Жеан. — Ее дом здесь, в Кандареке. По закону замок принадлежит ей до тех пор, пока король не выберет ей нового мужа. Так всегда поступают со вдовами, имеющими личное владение».
Ода пришла в себя и запахнула мех на своей груди.
— Мне страшно, — пожаловалась она. — Я не знаю, что мне делать. Я не хочу уйти к прокаженным, но боюсь заразить тех, кто окружает меня… Я слишком молода, не хочу умирать, превращаться в пугало. Неужели не существует никакого лекарства?
— Пока рано говорить о заражении, — задумчиво проговорила трубадурша. — Я не специалист по такой болезни, но слышала, что может пройти немало времени, прежде чем она проявится. Вам нужно посоветоваться с врачом…
— Он тотчас сообщит властям! — перебила ее Ода. — Меня объявят мертвой среди живых и отправят в лепрозорий к полуживым. И я стану там игрушкой. Вам хорошо известна участь женщин в подобных местах.
— Успокойтесь, — вздохнула Ирана. — Не надо терять надежды. А пока носите перчатки. Обрабатывайте огнем всю посуду, которой касались ваши губы. Так поступают мавры, довольно сведущие в медицине.
— Может быть, мне прикоснуться к настоящим мощам святого Иома? — спросила девушка тоном, полным надежды. — Теперь я баронесса и могу вас сделать богатой… Найдите мне настоящую раку, и я озолочу вас. Дориус глупец, а вы честная. Вы очень рисковали, пытаясь меня предостеречь, а я, наивная, не поверила вам.
— Видно будет, — помедлила Ирана. — Мысль неплоха, но сначала нужно найти этого зверя, пока он не разболтал всем о том, что вы прокаженная.
— Но это так и есть…
— Не обязательно. Мне рассказывали, что слуги, провожавшие своих хозяев к прокаженным, возвращались невредимыми. Все зависит от внутреннего состояния. Вы молоды, у вас крепкий организм, так что болезнь может и не прилипнуть к вам.
— Вы говорите это, чтобы приободрить меня, — вздохнула Ода.
— Ложитесь-ка в кровать и постарайтесь уснуть, — приказала Ирана. — А мы с Жеаном поразмышляем надо всем этим.
— О, как вы добры, — прошептала девушка. — Ваши слова для меня благотворны. Мне казалось, что я схожу с ума. Я даже не могла обнять отца, когда он посетил меня… И он недоумевал. О! Как я была несчастна.
Ода согласилась лечь в постель и сразу свернулась клубочком, словно ребенок. Жеан догадался, что Иране очень хотелось утешить девушку, но ужасная болезнь держала ее на расстоянии.
Они вышли, когда Ода засыпала. Очутившись за дверью, Ирана залилась слезами.
— Она пропала, — всхлипывая, проговорила она. — Нет ничего хуже семени прокаженного, болезнь передается сразу. Орнан де Ги приговорил ее. Сделав Оду своей женой, он отравил ее.
Жеан с трудом поборол поднимавшееся в нем желание убежать. То, что такая страшная болезнь могла таиться в хрупком и красивом теле молоденькой Оды, было выше его понимания.
— Думается мне, что зверюгу изображает именно Дориус, — пробормотала Ирана, когда они направлялись к оборонительной стене.
— Играет с нами комедию? — проворчал Жеан. — Но с какой целью?
— Потому что мы — последние свидетели его некомпетентности, — тихо ответила молодая женщина. — Мы с тобой прекрасно знаем обо всех допущенных им ошибках: покупке фальшивых мощей, секрете болезни барона. Все это Дориус делал за спиной своих настоятелей и никогда не испрашивал разрешения у духовных властей. Теперь же, когда он набрал мешок грехов, мы стесняем его. Думаю, Дориус и нас затянет в свои сети.
— Каким образом?
— Он сделает так, чтобы зверь наводил ужас на всех… Сначала Ода, потом слуги, стражники, горожане. Когда все разговоры будут только о зверюге, Дориус устроит так, что сержант при сторожевом обходе обнаружит шкуру монстра и прочие его причиндалы в наших мешках. Игра закончится. Нам не простят этой злой шутки. Поставят к позорному столбу и закидают камнями. Говорю тебе: это ловушка. Нужно побыстрее сматываться отсюда. Мы проиграли, Оде мы уже не поможем.
— Ты не поняла! — возразил Жеан. — Дориус держит нас на привязи и не позволит убежать. Твои рассуждения хромают. Чего ради он будет наводить ужас на баронессу? Если она потеряет голову и публично заявит о своем несчастье, Дориус окажется в незавидном положении…
— Нет! — нетерпеливо оборвала его Ирана. — Ода будет хранить молчание. Она страшно боится, что ее отошлют в лепрозорий.
ГЛАВА 13
ОКОЛДОВАННЫЙ ГОРОД
В последующие дни все пошло как нельзя хуже. Как и предвидела Ирана, зверь вскоре покинул замок и бродил по улицам города. Многие видели его или уверяли, что видели, однако все описания сходились. Чудище было похоже на горбатого медведя, у него была костяная лысая голова, передвигался он прихрамывая, а его скрюченная тень могла присниться только в кошмарном сне. Время от времени он скребся в двери и ставни, словно пытаясь проникнуть в дома.
В городе воцарился ужас. На закате дня жители баррикадировались, и даже кабачки закрывали двери, не впуская запоздалых клиентов.
Ни разу не пересеклись пути ночного дозора и зверя. В замке же, наоборот, многие служанки замечали его на поворотах коридоров. Одна из них так испугалась, что лишилась чувств, а потом и ума. Жеан ощущал себя одураченным и абсолютно бесполезным: чудище будто издевалось над ним, оказываясь всегда в месте, противоположном тому, где он его подкарауливал.
Ода больше не покидала свою комнату, самое большее — она приоткрывала дверь, чтобы принять горшок супа и круглую буханку хлеба.
— Я должна привыкать к заточению, — заявила она Иране. — Следите, чтобы мне приносили глиняную посуду, я буду разбивать ее. Таким образом, никто уже не воспользуется ею после меня. Ну а если кто-то будет удивляться, придумайте что-нибудь. Например, говорите всем, что я ужасно неловкая.
Дни свои Ода проводила, стоя на коленях перед ковчежцем и страстно молясь; она вызывала жалость в своей глухой, до шеи, одежде, словно вынуждена была прятать от людских глаз увядание своей больной плоти.
Дориус терял терпение, его угрозы перемежались умоляющими просьбами. «Зверь нашептывает мне разные гадости», — говорил он. Однако монах воздерживался повторять их вслух.
— Нам грозит опасность, — твердила Ирана. — Когда станет известно о болезни Оды, нас тоже посчитают зараженными, и не исключено, что заставят удалиться в лепрозорий вместе с ней. Говорю тебе: надо срочно сматываться.
Но события приняли другой оборот. Однажды утром на обочине дороги нашли мертвого разносчика. Он лежал на спине, подмяв под себя содержимое своего лотка. Его губы посинели, словно кровь уже свернулась в венах, в руке было надкусанное яблоко.
Затем пришла очередь дроздов, больших любителей зрелых плодов. Их находили под деревьями, лапками кверху; скованные смертью, они походили на сухие веточки.
Вскоре из болот появились сине-черные лягушки, они раздувались и лопались. Рыбы выплывали из воды животами вверх — тоже мертвые.
— Все это проделки озлобленного зверя! — кричал все тот же фанатик на рыночной площади. — До вас еще не дошло, что он явился отомстить за отравителя Гомело? Это он его создал! Зверюга бродит вокруг города и облизывает плоды, висящие на деревьях, чтобы оставить на них свою отравленную слюну. Он мочится в болота, пруды, чтобы наполнить их своим ядом. Гомело нам верно сказал: вы все подохнете от яда. Фрукты будут отравлены и овощи… Подохнут и животные, высунув почерневшие языки. Молитесь, испрашивайте помощи у Бога, она вам потребуется. Наша Голгофа только начинается.
Его освистали, хотя и сознавали, что он прав. А кидавшие в него камни промахнулись, поскольку у них тряслись руки от страха.
Ожье, смельчак Ожье, и тот уехал.
— Я слишком стар, не могу встретиться лицом к лицу с дьяволом. Найду-ка себе убежище, пока все не стало еще хуже. Прощайте, друзья. Надеюсь, мы скоро увидимся и выпьем кувшинчик вина, посмеиваясь над этой мерзкой историей.
Вся природа становилась подозрительной. Овцы, пощипав отравленную траву, гибли целыми стадами. Люди уже не осмеливались сорвать яблоко, пить воду из источника.
Иногда зверь облизывал один или два плода на дереве, и невозможно было определить на глаз, какие именно, ведь яд не имел ни цвета, ни запаха. Беозары — камни, вынутые из внутренностей животных, как и жабий камень, не пенились при соприкосновении с ядом. Они не издавали звуков и не меняли цвет.
Мало того, яд обладал необычайной убойной силой даже в микроскопических дозах. Врачи полагали, что он происходит из отвара смертельных грибов, а не из слюны или мочи зверя. Но никто и не слушал их. Действительно страшное настало время. Пастухи пасли овец, трясясь от ужаса. Женщины, пасшие гусей, дрожали от мысли, что зверь может выскочить из кустов и целовать их в уста; говорили, будто чудище обожало целовать молоденьких девушек, засовывая свой черный язык им глубоко в глотку. Красавицы от этого сразу умирали, с синими губами и выпученными глазами.
Умирали и дети-лакомки, которые не могли устоять перед осыпанным малиной кустом или сочными зрелыми грушами.
Целые семьи углежогов, живущих в лесах, погибли в судорогах после того, как погрызли несколько яблок, сорванных с дерева на обочине дороги.
Зверь развлекался человеческими слабостями. Он особенно напирал на их чревоугодие. Никто никогда не знал, с какой стороны ждать удара.
Не пощадил зверь и сам город, потому что мочился в фонтаны. Кумушки стали ходить за водой, беря с собой собаку, которой сначала давали полакать из миски, чтобы убедиться, что вода безвредна. И в скором времени наказание постигло всех местных собак.
Горожане отказались покупать продукты, которые крестьяне привозили из деревень в надежде продать их на рыночной площади. Не бьющая крыльями или не кудахтающая, не гогочущая домашняя птица внушала подозрение. Ощипанные каплуны, копченое мясо, соленая рыба уподобились мертвечине, взятой у отравленных животных. Торговцы жареным мясом рвали на себе волосы. Где достать мясо, не боясь, что всучат тушу, от которой за десять шагов разит отравой? Кому доверять?
Жители Кандарека стали питаться своими запасами солонины и маринованной рыбы, яблоками, луком и грушами, хранящимися в погребах. Все попрятали муку, чтобы самим выпекать хлеб.
Большой проблемой была вода. Приходилось денно и нощно охранять колодцы. Что до общественных фонтанов, то как быть уверенным в том, что зверь только что не помочился в питающие их источники, в момент, когда наполняешь кувшин или ведро?
А наполнив сосуд, нужно было убедиться в безвредности его содержимого, попросить кого-нибудь отпить… но кого? Некоторые нищие соглашались на это при условии, что им дадут поесть. Вскоре и они отказались после того, как полдюжины из них отдали Богу душу, умерев в страшных мучениях.
— Остается пить только вино! — решили жаждущие. — К черту воду, пусть ее пьют лягушки!
Неумеренность в вине породила странную атмосферу мрачного разгульного праздника. На улицах допившимся до белой горячки пьяницам в каждой проходившей матроне виделся зверь. Школяры развлекались вовсю, приумножив свои глупые выходки: они наряжались карнавальными монстрами, используя разное тряпье и маски. Когда их ловили с поличным, то нещадно били, но это не мешало им продолжать развлекаться.
По ночам город погружался в настороженную тишину. Дозорные, сержанты с обычными палками, стоящие на страже у фонтанов или возле колодцев, вынуждены были крепко сжимать зубы, чтобы они не стучали. Им повсюду слышалась хромающая поступь зверя, ищущего жертву.
— Всеобщее безумие, да и только, — скрежетала зубами Ирана. — Разве тебе не понятно, что каждый пользуется мнимым монстром, чтобы сводить счеты? Не колеблясь, отравляют своих недругов. Да и чего ради церемониться, все спишется на зверя. Отсюда и возросшее количество смертей. А тот зверюга здесь ни при чем.
Убежденности в этом у Жеана было намного меньше. Проклятие Гомело он воспринял всерьез. Все знали, что когда казни подвергался невиновный, потусторонний мир давал ему право мстить своим палачам.
С мечом в руке проводник обходил пустынные улицы. С неких пор даже собаки боялись людей и убегали, как только кто-нибудь делал вид, что подходит к ним.
Сорванцам пришла в голову мысль предлагать кумушкам живых лягушек, с помощью которых те могли проверять безвредность воды. Купив лягушку, ей связывали лапки, опускали в кувшин с водой и некоторое время выжидали. Если лягушка по прошествии минуты начинала квакать, значит, воду пить можно, а если нет… Был в этих ухищрениях и недостаток: у фонтанов росла куча дохлых лягушек, воняющих, как в аду, когда дьявол приспускает свои штаны.
Соленая селедка вызывала жажду, а неумеренное пьянство вызывало у пьяниц белую горячку. Сам Дориус не напивался. Он ощущал последствия своих действий. Кандарек медленно превращался в город кошмаров, населенный сумасшедшими.
— Если так будет продолжаться, — говорил монах, — мы создадим отряд пробовальщиков среди заключенных, на которых надеты кандалы. С этих пор каждое нарушение повлечет за собой наказание, которое будет одинаковым для всех: виновный вынужден будет в течение нескольких дней пробовать воду из фонтанов и фрукты, поступающие из деревень. Таким образом он искупит свою вину, обезопасит честных людей от проделок зверя.
Напрасно люди прокалывали новые дырочки в поясах, незаметно пришел денежный голод… Еда стала редкостью, и крестьяне, привозившие продавать на рынках живых кур и каплунов, вздули цены. Бедняки стали ловить крыс, кошек и собак, как во времена великого голода. Радовались любому мясу, лишь бы живность, которую бросили в котелок, за секунду до этого еще дрыгала ногами.
Организовались караваны за провизией в края, которые наверняка еще не настиг зверь-отравитель. Отправились многие, но не вернулся ни один. То ли они стали жертвою отравленного водоема, то ли их убили разбойники с большой дороги.
Деревья ломились от соблазнительных, никем не срываемых плодов. Жеан, патрулируя в близлежащих селах, с вожделением взирал на сочные груши, от вида которых рот наполнялся слюной. Лакомый плод притягивал его к дереву, заставлял протягивать руку… Один-два раза Жеан чуть не поддался соблазну. Вид мертвого дрозда, лежащего среди упавших фруктов, отрезвлял его. Здесь прошел зверь… Он облизал кожицу груш, оставив на ней ядовитую слюну, глубоко проникшую в мякоть плода.
Жеан не раз вынужден был бежать от дерева. Терзаемый голодом, он довольствовался ломтем черствого хлеба и луковицей, которые всегда имел при себе, чтобы не упасть в голодный обморок.
— Да не зверь лижет фрукты! — метала громы и молнии Ирана. — Наверняка кто-то наносит на них яд кисточкой, будто покрывая лаком.
— Но кто?
— Например, суконщики! Те, которые наняли тебя, чтобы ты доказал невиновность их брата. Я считаю их вполне способными на такие пакости.
— Но ведь они состоятельные люди!
— Ну и что? Уж не думаешь ли ты, что они сделаны из другого теста?
Уменьшились запасы селедки, мучной пищи и вина, которого каждый напился вволю. Кончилось и пиво. Во время дождя приходилось натягивать промасленное полотно, чтобы собирать небесную воду. Случалось, закидывали камнями воров, залезавших в кладовые; негодяи делали в перегородках дыры, чтобы утащить пару сухих колбас. Некоторые профессиональные пробовальщики, прослышав об уйме работы в Кандареке, прибежали в город из далеких провинций. Оголодавшие горожане, которым надоело питаться ячменной похлебкой, платили им золотом, но пробовальщики быстро дали деру, напуганные размахом угрозы.
И все-таки однажды ночью Жеан встретил зверя.
Он уже не верил в него и отчаялся когда-нибудь столкнуться нос к носу с чудищем, но этой-то ночью и случилось нечто необычное. Жеан увидел его вдалеке при скудном уличном освещении, в мерцающем свете нескольких фонарей, горевших на перекрестках.
Жеан поднимался по узкому проулку, где все окна домов были закрыты ставнями. Он очень устал, на ногах словно повисли камни, был голоден и умирал от жажды, когда оно появилось… Можно было подумать, что чудище только и дожидалось этой степени крайней уязвимости, чтобы вызывающе держать себя с тем, кому поручено отловить его и уничтожить.
Зверь, казалось, поджидал Жеана в слабом свете фонаря, причудливо стоя на кривых ногах, с искривленным плечом, облезлой шкурой. Жеан различил только силуэт, скорее гротескный, нежели устрашающий. Это мог быть и человек в плаще с капюшоном, носильщик, чья спина согнулась под тяжестью мешка.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
Загрузка...