Бачериков Геннадий Иванович - Детективный конкурс Литвиновых. Забытый вальс http://www.libok.net/writer/10004/kniga/38413/bacherikov_gennadiy_ivanovich/detektivnyiy_konkurs_litvinovyih_zabyityiy_vals 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Я потакал ее капризам, чтобы доставить удовольствие, потому что она была уж очень красива. Других игр Ода не знала. Она была принцессой, а я носил ее цвета. Я вздыхал по ней, но никогда не удостоился даже поцелуя. Чума на эти бретонские бредни! Ода выросла, но не повзрослела. В тринадцать лет она мечтала о поездке в Святую Землю вслед за благородным бароном, ставшим ее мужем. В пустыне она поила раненых. После сражения она принимала на своей груди последний вздох героя. Когда Ода восхваляла эти досужие вымыслы, то грезила с открытыми глазами. Она была уже далеко. Ей представлялось, что она попала в плен к сарацинам, ее продали на рынке в рабство, но она оказалась столь благочестивой, что купивший не тронул ее и, взволнованный ее верой, стал христианином. В другой раз, по настроению, она становилась святой… Брошенная неверными на растерзание львам, Ода позволяла сожрать себя, не издав ни крика.
— Полагаю, все девчонки такие экзальтированные, — процедил сквозь зубы Жеан.
— Без сомнения, но у Оды это превратилось в болезнь. Я пытался спустить ее с облаков, доказать, что нет необходимости рубить маврам головы, чтобы обрести счастье. Она не слушала меня и витала в облаках. Один день Ода звалась Мелузиной, другой — святой Бландиной, третий — Геньеврой. А я уже подрос и не мог поддерживать ее в этих играх. Вначале я находил их очаровательными, но в семнадцать лет они раздражали меня.
— А Орнан де Ги? Что он думал об этом? Робер задрожал от ярости.
— Он! Да ему достаточно было посмотреть на Оду; одним лишь взглядом он завоевывал ее. Однажды вечером, возвращаясь после охоты на оленя, Орнан остановился в замке Шантрель из-за захромавшей лошади. Его, конечно, пригласили поужинать. На следующий день Ода говорила только о нем. Она уже наизусть знала все его шрамы, она смотрела на меня, не видя меня.
— Да, но это был барон.
— Это был солдафон, насилующий пастушек. У него были манеры свинопаса. Он знал только войну и грабежи. Я заявил об этом Оде, но она обвинила меня в ревности.
— Тогда-то у тебя и возникло желание убить его?
Лицо Робера покраснело от гнева.
— Вы — глупец, а я не преступник!
— Конечно, нет, но ты не владеешь оружием и не мог вызвать барона на поединок. Чтобы убить его, у тебя было одно средство — яд.
— Вы осуждаете меня, не зная всего. Но вы правы в одном: я ненавидел Орнана де Ги. Вообразить, как Ода лежит под ним… От этого я сходил с ума. Она была такой неопытной. Я рассказал ей, что ждет ее после замужества, она не захотела мне поверить. Возразила, что только животные занимаются этим. Чтобы убедить Оду, я увлек ее за кусты, где предавались любви пастушок с пастушкой… Она заявила, что это ничего не доказывает, потому что вилланы все равно что животные. Она цеплялась за свои детские мечты. Замужество для нее — это целомудренные объятия, поцелуй, клятва в верности.
— Девственницы из благородных семей живут в другом мире, — заметил Жеан. — Если какая-нибудь разбитная кормилица не просветит их, они до последнего момента остаются простушками.
— Ода говорила, что изменит Орнана к лучшему, научит его читать, петь песни трубадуров… Бедняжка! Орнан де Ги был мясник. Он нажил состояние, грабя города Востока, приказывая кидать на пики своих солдат мужчин, женщин и детей. Ода была зачарована этим мужчиной. Она считала его красавцем. Красавец! Мужчина, носящий бороду, как в галльские времена!
— Он был знаменит.
— Это был убийца, да! Почему у убийцы больше достоинств, чем у овцевода, никому не делающему зла?
— Твой овчар приносит зло баранам, — засмеялся Жеан. — При такой жизни время проходит в резне. Ты слишком молод, чтобы понять это. У тебя отнимут то, что ты не умеешь защищать. Все это касается и твоих овец, и жены или детей. Но, может быть, ты просто играешь в добрые души? А если ты убил барона только потому, что он похитил у тебя Оду?
— Его смерть для меня бесполезна, — возразил Робер. — Что теперь будет? А то, что родители барышни найдут ей другого мужа, вот и все. Только ради того, чтобы претендовать на ее руку, я и хочу убить зверя! Когда мне дадут ленное владение, эта старая кляча Мао не сможет больше меня отвергать.
«Смотри-ка, — подметил Жеан, — похоже, ему не известно о проказе барона… и проказе девушки. Был бы он таким пылким, зная, что его возлюбленная заражена?»
— Если вы обвиняете меня в отравлении барона, — вдруг сказал Робер, — значит, слухи ходят правдивые: Гомело невиновен…
— Вот как? Так говорят? — притворно изумился Жеан.
— Да, слухи быстро расходятся. Слуги в замке вечно подслушивают у дверей, вечером они все повторяют в тавернах. Говорят, что отравление Орнана де Ги готовилось давно, с того дня, когда он назначил дату своей свадьбы. Это правда?
— Никакого сомнения.
— Тогда почему не поискать отравителя в доме Шантрелей? Отец был вне себя от горя при мысли отдать свою дочь мужчине. Жена его — настоящая ведьма, и он перенес всю свою любовь на Оду. Вскоре после помолвки я видел, как он скакал верхом по полям, его глаза были полны слез. Гюг всегда был слишком слаб, чтобы противиться решениям жены. Думаю, он — настоящий виновник всего.
— А ты только попросил руки их дочери?
— Я? Вы хотите посмеяться надо мной, рыцарь. Да они всегда относились ко мне, как к пастуху. Дама Шантрель собиралась продать свою дочь за хорошую цену. Она уступила бы ее золотушному горбуну, если бы мошна у него была набита золотом. Вот барон и провернул сделку, пообещав ей земли и стада. Она продала дочь, как сарацины продают своих женщин на работорговых рынках.
Жеан взял свой кинжал и перерезал веревки, которыми связал молодого человека.
— Пойдем к твоему отцу, — проворчал он. — Что-то мне в тебе не нравится. Говоришь ты очень хорошо. Впечатление такое, будто ты стараешься сбить меня с толку. Ты пустословишь, как «судейский крючок». Если ты и не убивал барона, то мог закрутить эту историю со зверюгой, чтобы прослыть героем и добиться руки Оды.
— Какие глупости! — вскричал Робер, растирая запястья и лодыжки. — Как я могу прослыть героем, притащив труп несуществующего чудища? Вы и впрямь думаете, что аббата Дориуса удовлетворит старая шкура медведя в виде трофея?
— Монстров легко сделать, — ухмыльнулся Жеан. — Ярмарочные ловкачи весьма искусны в этом деле. За морем есть животные, которые могут сойти за порождение дьявола, потому что они неизвестны простому народу. На одной ярмарке я однажды видел сирену, которую сделали из половины тела мертворожденного младенца, пришитого к хвосту большой рыбины, и все это поместили в спирт.
— Вы оскорбляете меня. Я не способен на такие проделки. Но вы, может быть, поверите мне больше, когда встретитесь с моим отцом?
Он поднялся. Встал и Жеан. Робер, подняв с земли свой длинный ржавый меч, уверенно вошел в темноту. Он прекрасно знал эти места и шагал во мраке без тени колебания.
«Дориус обвинил бы Робера в том, что он видит в темноте, как демон», — подумал проводник.
Жеана раздражало, что он так и не сумел составить о юноше определенного мнения. Робер казался ему одновременно безобидным и… очень хитрым. Ум заменял ему меч, и в нем была смекалка, которая вполне могла способствовать разработке сложного плана заговора. Однако оправдывало Робера только одно: проказа Оды. Он не стал бы добиваться ее руки, зная о болезни. Если только… Если только любовь его была так сильна, что не являлась для него препятствием. Черт побери! До чего может довести страсть, если даже проказа ему нипочем! И все же такие случаи бывали: Жеан слышал об этом.
Из тьмы возникли освещенные окна дома. Развалившийся замок с полуразрушенной башней, прилепившейся сбоку. Руина, превратившаяся в овчарню. Обугленные балки свидетельствовали о давнем пожаре. Робер открыл дверь и посторонился, пропуская гостя. В просторном зале со сводчатым потолком тесно толпились овцы, распространяя сильный запах овечьего жира. Коза постукивала копытцем по каменной кладке очага.
В конце стола, закутавшись в поношенный плащ, спал старик. Он полусидел между подлокотниками высокого, достойного сеньора кресла. Его лицо было обезображено страшным шрамом, нанесенным мечом. Кое-как поправленное, оно внушало сострадание.
— Он слеп, — сказал Робер. — Был героем, но о нем позабыли, потому что он уже ни на что не годен. Во время грозы в наш дом ударила молния, случился пожар, довершивший наше разорение. Отец очень сожалеет, что не обучил меня владеть оружием, но я всегда готов драться. Я знаю, что природная отвага заменит мне это умение. Если надо, я выйду против кого угодно.
«Наивный простак», — подумал Жеан.
— Вы считаете себя выше меня, потому что вы много убивали! — бросил Робер. — Но по происхождению вы ниже меня. Благородные люди наследуют качества отцов, они передаются с кровью. Я знаю, хотя меня этому и не учили. Знание это во мне заложено, оно — дар Божий. Как и вы, я способен убить зверя. Кстати, я всем объявлю о своем решении. Завтра я пойду в Кандарек и с церковной паперти оповещу всех. Пора снять подозрения, навешенные слухами на мое имя.
— Ты сделаешь ошибку, заявив о своем существовании аббату Дориусу, — заметил Жеан. — Пока что он не знает о тебе. А это такой человек, от которого лучше держаться подальше.
— Вы обвиняете меня в том, что я придумал зверя, желая покрыть себя славой. Я тоже обвиню вас. Почему бы вам не прибегнуть к такой же уловке, вам, голодранцу, не имеющему даже кольчуги и боевого коня? Да я обвиню вас перед всем Кандареком и потребую сатисфакции… Божий суд… Именно он нас рассудит.
— Стоит ли портить себе кровь, — буркнул Жеан. — Но я не стану тебе мешать. Поступай как хочешь.
ГЛАВА 14
«БОЖИЙ СУД»
Жеан уверял, что не голоден, так как, с одной стороны, он опасался отравленной пищи, с другой — если Робер и впрямь был невиновен — не хотел оскорбить его, жуя в его присутствии еду из своей котомки.
Юноша вел себя высокомерно, словно находился в замке, стены которого обтянуты дорогими тканями, а не в развалюхе, продуваемой ветрами. Жеан подметил, что обычно Робер спал с отцом на одном тюфяке, расстеленном в дальнем углу зала. Однако отец частенько засыпал в высоком кресле, последнем следе былого величия. Проводник намекнул, что не прочь улечься на скамье перед очагом — на ней он превосходно выспится, завернувшись в плащ.
— Как вам угодно, — надменно произнес Робер. — Во всяком случае не годится будущим соперникам связывать себя беседой и общим столом.
Говорил он это с неким комическим апломбом, будто и в самом деле был сведущ в ратном деле.
Молодой человек задул свечу, каждая минута горения которой была на вес золота, и отправился к тюфяку.
Заснул он очень быстро, а Жеан, растянувшийся на скамье, прислушивался к его ровному дыханию.
Сатисфакция! Чудак хватил через край. Если зверя не существует, все это обернется против обоих несчастных охотников. Если только юнец не предусмотрел какой-нибудь чудовищный труп, заменивший бы его? Не прятал ли он в известной ему пещере тщательно обработанные останки? Медведя… или обезьяны, купленной мимоходом на ярмарке, которую выставит на всеобщее обозрение в нужный момент, утверждая, что это труп того озлобленного зверя? Парнишка был довольно хитер, заранее все продумал и задолговременно расставил капканы. Так же, как он, год назад, задумал избавиться от Орнана де Ги…
Сон не шел. Жеан поднялся и покинул дом. Как ему не хватало Ираны! Он слишком много думал о ней, и, как только утратил над собой контроль, образ трубадурши встал между тем, что его окружало, и его рассудком. В момент расставания Жеану показалось, что вот-вот должно произойти нечто определенное. Был ли дружеским поцелуй, которым Ирана его наградила? Говорили, что нравы странствующих трубадурш достаточно свободные, и у этих женщин нередко была репутация отпетых шлюх, но в Иране Жеан этого не заметил. Он видел, что она всегда сдержанна с мужчинами.
Жеан тихо выругался. Он запутался в этой истории. До сих пор он вел жизнь солдата, привычным домом которого стал бордель, либо тешился с селянками во время стоянок. Таких случек ему было достаточно. Ирана, он чувствовал, не для него, тогда зачем думать о ней?
Хруст веточки заставил Жеана вздрогнуть. Он быстро повернулся, но тотчас успокоился, узнав изуродованного шрамом старика, ощупью продвигавшегося вдоль ограды.
— Добрый вечер, господин рыцарь, — поздоровался старик, остановившийся в трех шагах от проводника. — Я знаю, что вы здесь, чувствую ваш запах. Нос и уши заменили мне зрение. Они часто рассказывают мне больше, чем глаза, которыми я когда-то видел. Я был великим воином, необузданным и безжалостным. Увы, удача не улыбнулась мне, как Орнану де Ги. И хотя мы отличались в одних и тех же сражениях, обо мне позабыли в этом захудалом замке. Даже не в замке, а скорее уж в сторожевой башне, аванпосте, превращенном в хлев. Полагаю, инвалид что гиря на ногах всепобеждающего сюзерена, и я давно смирился со своим положением. Но в моем сыне течет стремительная кровь молодости: в нем бурлит черная желчь тех, кто еще ходит в коротких штанишках. Мне хотелось бы, чтобы вы простили ему его наглость. Я слышал, как он с вами говорил. Я притворялся спящим, чтобы не стеснять вас. Он считает себя паладином, хотя не знает, как держать меч. Малышка Ода затуманила ему голову своими баснями о рыцарстве. Она была мечтательной девочкой, ничего не знающей о ремесле солдата, и в ее представлении все они были людьми чести и высшего благородства. Вы и я много убивали в самых различных обстоятельствах, и мы хорошо знаем, что, сражаясь с драконом, самый любезный из любезных кавалеров сам становится драконом. Так что хочу попросить вас пощадить моего сына и не очень унижать его. Он и так натерпелся от презрения мадемуазель де Шантрель. О! Она была великолепна, с нежным голоском, однако я вспоминаю, как часто думал, что она пойдет в мать. А пока она будет пользоваться своим красивым личиком, чтобы водить за нос мужчин.
Сказав это, старик извинился за то, что не удержался от сентиментальности, и опять же ощупью возвратился в дом. Вскоре и Жеан последовал за ним. Он улегся на скамью и уснул, положив под голову котомку с едой.
Утром отец с сыном разделили с ним суп из бобов и лепешки, поджаренные на камне очага. Жеан следил за каждым движением Робера, когда тот занимался приготовлением завтрака. От молодого человека не ускользнуло столь пристальное внимание.
— Вы боитесь, что мы отравимся, рыцарь? — насмешливо спросил он. — Не беспокойтесь. Зверюга сюда не приходит. Что ему здесь делать? В казни Гомело мы не участвовали.
— Однако ты был там, когда его жгли, — заметил Жеан.
— Хотел видеть Оду, — признался Робер, наклоняясь над своей миской. — Я думал, что она там будет. Я не упускаю возможности, чтобы полюбоваться на нее. Лицезреть Оду мне необходимо. Я задыхаюсь, когда не могу на нее смотреть. Она отравила мою душу. Я никогда не избавлюсь от нее.
Жеан покачал головой и показал на две тарелки с супом.
— Кто-нибудь недоверчивый подумал бы, что ты не боишься яда, потому что сам распространяешь его, — иронично улыбаясь, сказал он. — Если бы это было так, ты точно знал бы, где доставать еду, не подвергая себя риску.
— Меня не трогают ваши разглагольствования.
Когда с супом было покончено, Жеан попрощался со стариком, а тот благословил сына.
Проводник и юноша пустились в путь. Они шли молча; похоже, Робер был раздражен, холоден и настроен весьма решительно. Жеан угадывал кипящую в молодом человеке, не находившую выхода страсть, способную толкнуть его на крайние меры. Неужели Робер надеялся блеснуть в глазах Оды этой последней бравадой? Стоило ли сказать ему, что его возлюбленная в большей опасности, чем он? Нет, Жеан не отважился на это. А впрочем, Робер наверняка не поверил бы.
Они прошли через городские ворота, оба были в пыли, но шагали целеустремленно. Чернь невольно расступалась перед этими мужчинами, вооруженными большими мечами и шедшими с неприступным видом.
Робер направился к церкви. Он вошел в освященное место, когда Дориус служил мессу, и поднялся на центральное возвышение. Верующие зашумели. Дориус призвал всех к порядку, а Робер преклонил колени перед алтарем и, подняв за лезвие свой меч, словно это было распятие, крикнул:
— Я обвиняю рыцаря Монпериля, здесь присутствующего, в том, что он является виновником появления озлобленного зверя с целью самопрославления и получения выгоды. Я прилюдно говорю, что различными ухищрениями он пробудил ярость темных сил и породил зверя. У меня нет доказательств, поэтому я требую: пусть нас рассудит Бог! Пусть нас пустят по следу монстра. Господь наш Иисус направит руку того, кто прав!
Дориус застыл от изумления, не зная, что предпринять. Случись такое в частном порядке, он, вероятнее всего, одернул бы зарвавшегося юнца, но в церкви было полно народу, и Жеан понял, что монах этого так не оставит. Уже многие вставали, чтобы лучше разглядеть лицо молодого борца за справедливость, а девушки, находя его очень привлекательным, перешептывались, краснея.
— Да будет так, — неохотно бросил Дориус. — Не хочу знать причину такого решения, потому что уже нет времени докапываться до нее. Настал час тяжких испытаний, нам угрожает голод. Есть — значит умереть, не есть — значит медленно угасать. Скандал нужно пресечь. Я открыто объявляю «Божий суд», который докажет правоту либо одного, либо другого. Вы оба отправитесь на поиски монстра. Тот, кто вернется, волоча сзади лошади ужасные останки, будет встречен с почестями и получит большую награду. Другой будет отдан палачу, который раздробит ему руки и ноги железным ломом. Если оба вернетесь ни с чем, вас обоих зашьют в кожаный мешок и бросят в реку: Бог решит, кого помиловать и даровать жизнь. Все присутствующие — свидетели договора. А теперь уходите. Охота начнется сегодня вечером, после захода солнца. Советую вам помолиться, начистить оружие и отдохнуть.
Робер встал с колен. По тому, как он окинул взглядом церковь, Жеан догадался, что тот надеялся увидеть Оду и разочарован, устроив эту буффонаду для кумушек и простых девчонок.
Мужчины вышли из церкви. Когда они расставались на ступенях паперти, Жеан укоризненно бросил:
— Ты раскаешься в своем тщеславии! Твое бахвальство приговорило нас обоих. Ты приготовил для Дориуса похлебку, положив в нее две чудесные искупительные жертвы. Если мы не найдем зверя, нам придется бежать, и чем дальше, тем лучше.
Робер вздрогнул.
— Я не буду скрываться. Если я проиграю, то приму наказание и подвергнусь ему с признательностью.
— Стало быть, одно из двух: либо ты сумасшедший, либо все так устроил, что ничем не рискуешь. Предупреждаю, меня не так легко одурачить, я буду присматривать за тобой.
— Мне непонятны ваши намеки, — равнодушно произнес Робер, отворачиваясь. — Идите-ка отдыхать, у вас вид старого усталого наемника.
Жеан позволил Роберу уйти с его длинным мечом в пятнах ржавчины. Он спрашивал себя: кто же на самом деле этот Робер де Сен-Реми? Дурачок или пройдоха, пытающийся всех надуть?
Проводник вернулся в замок. Ирана бросилась к нему навстречу. Ее лицо вытянулось, распущенные волосы мотались по плечам. Жеан поведал Иране о последних событиях. Услышав про «Божий суд», она застонала.
— Какая глупость, — выдохнула трубадурша. — Вы не сможете убить зверя, ведь его не существует. Самое лучшее для тебя — бежать.
— Я думал об этом, — признался Жеан. — Но Дориус, вероятно, сделает тебя заложницей, чтобы у меня не возникло такого желания. Он понимает, что я… никогда не покину тебя в подобной ситуации.
Он приблизился к молодой женщине и обнял ее. Она задрожала, но не отстранилась. Жеан старался не потерять головы, теплое тело женщины волновало его.
— Подожди, — умоляюще простонала она. — Я не могу. Не сейчас. Малышка Ода морит себя голодом в своей комнате, она надеется на чудо. Ты знаешь, что она отказывается от пищи? Ода постится и не снимает одежды. Она попросила меня принести ей власяницу, пояс с шипами, и я должна закрепить все это на ее пояснице. Ода постоянно стоит на коленях и молится до тех пор, пока от усталости не рухнет на пол. Тогда она берет пучок розг и хлещет себя по плечам и спине. Недавно я заметила кровь на ее рубашке. Боюсь, долго она так не протянет.
— Дориус приходил к ней?
— Шутишь? Как только он узнал, что она заражена, он и на лье к ней не подходит. Он трус. Заварил кашу, а теперь не знает, как расхлебать… Ты плохо выглядишь, иди отдохни, вечером ты отправляешься на охоту.
Ирана провела его в свою комнату, закрыла дверь на ключ, сняла с него плащ и перевязь. Жеан набрал воды из калебаса и смочил лицо. Уже с утра он чувствовал себя старым и усталым. Жеан растянулся на ложе, накрытом мехами. Ирана легла рядом и кончиком пальца проводила по шрамам на обнаженном торсе проводника.
— Не делай зла Роберу, — попросила она. — Он еще мальчишка с хорошо подвешенным языком. Не понимаю: то ли он глуп, то ли хитер. Боюсь, как бы он не завлек тебя в западню. Ты не подумал о его сообщниках? Слуга… Или отец: ведь он бывалый воин…
— Отец слепой.
— Ты в этом уверен? Может, он притворяется? Юнец не нападет на тебя, ты для него слишком силен. А отец? Хоть он и стар, но умеет владеть оружием…
— Выдумываешь… — мягко укорил ее Жеан. — Старик слеп и не опасен. Вот слуга… его надо иметь в виду. Я буду осторожен. Во всяком случае, если уж Робер виновен, эта охота станет для меня ловушкой, из которой я не выберусь. Он заманит меня в западню. И все это ради того, чтобы блеснуть в глазах красавицы Оды.
— У Оды сейчас другие заботы! — с горечью бросила Ирана. — Ей плевать на подвиги Робера. Она дала обет: если избежит проказы, то пострижется в монахини и будет жить за монастырскими стенами до конца дней своих. Ода рассказывала мне об одной святой, которая велела залить расплавленным свинцом дверь своей кельи…
— Робер ничего не знает о болезни малышки, — тихо сказал Жеан. — Я не говорил ему…
— Ты правильно сделал. Он обвинил бы тебя во лжи, а Ода, конечно, не заступилась бы за тебя.
Жеан обнял ее. Как ему было досадно, что у него такие мозолистые руки! Он завидовал юношеским пальцам Робера. Будь у него такие, он лучше бы чувствовал шелковистую кожу груди Ираны. Она была очень красива. Сформировавшаяся женщина, с тяжелой грудью и упруго-мягким, нежным, очень белым телом. Со двора послышался звук охотничьего рога.
— Это герольд. Он ждет. Робер уже готов. Я позволила тебе поспать подольше.
Ирана перевернулась на бок, натянула рубашку. Жеан встал, надел свою пропыленную одежду. Тем хуже, он уедет какой есть, с небольшим запасом еды в котомке.
— Будь повнимательней, — умоляюще напутствовала его Ирана. — Береги себя. Я уверена, что опасен не Робер, а его сообщник…
— Посмотрим, — буркнул Жеан, заворачиваясь в плащ.
Он тяжело, будто в свинцовых сапогах, вышел из комнаты и медленно спустился по лестнице башни. Во дворе, в почетном карауле, стояли стражники. Пажи размахивали факелами. С высоты балюстрады Дориус наблюдал за происходившим. Робер уже сидел на лошади. На нем была старая кольчуга отца и шлем со вмятинами. Он снисходительно окинул взглядом Жеана, который пришел в своем обычном снаряжении и даже невычищенном плаще.
— Хорошо, — сказал Дориус. — Я вас не благословляю, потому что один из вас, возможно, виновен в ужасном преступлении. Богу виднее. От всей души желаю поскорее увидеть кровь поганого зверя на плитах этого двора. А теперь в путь… Я помолюсь, чтобы восторжествовала божественная справедливость.
Жеан вставил ногу в стремя. Мгновением позже оба всадника бок о бок поднимались по главной улице Кандарека. Люди, молчаливые и похудевшие от лишений, толпились по обе стороны дороги. Тяжело было смотреть на детишек, дрожащих от голода на руках своих матерей. Факелы отбрасывали на эту людскую массу свет, освещая окаменевшие лица, выделяя впалые щеки, ввалившиеся глаза… У Жеана создалось впечатление, что он направляется в ад, провожаемый толпой трупов, собравшейся на берегу Стикса. Защемило сердце, и он заставил себя вспомнить о нежном теле Ираны, чтобы не поддаться нехорошему предчувствию.
Наконец город остался позади, и Жеан спокойной рысью ехал под луной, сопровождаемый молчащим спутником. Топот копыт эхом разносился по равнине, повторяясь до бесконечности. Жеан спросил себя, не смотрел ли на них в этот момент зверь. Озлобленный зверь, вышедший из ада… или какой-нибудь негодяй, взявший на себя его роль и надевший изъеденную молью старую медвежью шкуру.
ГЛАВА 15
ОХОТА НА МОНСТРА
Робер скакал с пылом крестоносца, отправляющегося рубить неверных. Жеан намеренно приотстал. Чего ради гнать лошадь, не зная, где применять силу? Зверь мог оказаться в любом месте. Если только… Юноша точно знал, где он засел.
Проводник попытался представить старого изуродованного рыцаря в роли монстра. А почему бы и нет? Эти бывалые воины надолго сохраняют твердость руки и умение управлять пикой. Неспособные к длительному сражению, они еще могут нанести быстрый и хороший удар, особенно когда нужно внезапным броском поразить противника. Старик был зол на Орнана де Ги, на Оду, на короля… Мог ли этот старый хрыч, озлобленный и желчный, тайно строить козни?
Отъехав далеко от города, они развели в поле костер.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
Загрузка...