Загрузка...
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Со мной все по-другому. Я о них помню, помню всегда. Опасно начинать все сначала, мы слишком стары для таких испытаний. Можно было бы продолжать воспитание этого ребенка, наблюдать за тем, как он будет взрослеть.
– Довольно, – злобно прошипела Антония, – очнись! Что это вдруг на тебя нашло? Ты прекрасно знаешь, что мелешь чепуху. Став взрослым, Робин обязательно поймет, что мы… Полный идиотизм! Уж не напился ли ты сегодня? Раньше тебя отличала большая сообразительность. Покончить с этим, и все. Его час пробил. Ты не догадывался о таком финале? В десять лет они перестают быть хорошенькими мальчиками и превращаются в отвратительных животных, а я не потерплю этого у себя в доме. Ты знаешь, что делать. Прими все необходимые меры и избавь меня от его присутствия – чем раньше, тем лучше. Я не желаю больше его выносить, он мне противен.
– А ведь ты его любила! – упорствовал отец. – Больше, чем прежних. Была им очарована. Вспомни-ка. Мы пошли на огромный риск. Подумай только, двухлетний ребенок! Это противоречило нашим правилам, ведь с самого начала было решено: только младенцы. Мальчишка уже соображал, у него было прошлое, но ведь ты не желала другого. Его красота сводила тебя с ума.
– Ну хватит! – донесся крик Антонии.
Раздался шум резко отодвигаемого стула, звон разбитого стекла. Робин хотел бежать, но ноги его не слушались. Ему пришлось еще долго стоять за мраморной колонной и ждать, пока к нему вернутся силы. Только тогда он смог добраться до спальни. В голове у него звенело. Мир содрогнулся и рассыпался в прах.
В ту ночь Робин не сомкнул глаз. Рассвет застал его за безрадостными размышлениями над загадочным спором родителей, из которого он мало что понял, однако вынес одно: его ожидает опасность, потрясение, которое разрушит жизнь. Не связано ли это с происками врагов короны? Не задумала ли Антония удалить его из дворца, чтобы помешать осуществиться их гнусным намерениям? Да, скорее всего.
Когда солнце стояло уже высоко, Робин вышел из дворца и направился к озеру. Чувство тревоги не проходило, ему казалось, что он вот-вот лишится самого дорогого. Подойдя к кромке воды, мальчик обернулся и посмотрел на дворец с его башенками, бойницами, подъемным мостом и трепетавшими на ветру знаменами. И сразу же откуда-то из таинственной глубины его существа поднялось и захлестнуло волной чувство утраты; перед мысленным взором Робина проплыли картины детства. Ему с необычайной ясностью представилось, как он, облаченный в сияющие доспехи и верхом на пони, готовился принять участие в турнире, устроенном в его честь.
Да, это произошло на его восьмилетие, он твердо помнил. Как гордо Робин скакал тогда на коне с тяжелым копьем наперевес, повергая в пыль всех врагов, которые отваживались с ним соперничать. Даже Пако, наглец Пако, был выбит из седла и покатился по земле, когда деревянный шарик предохранительного наконечника копья Робина угодил точно в центр вражеского щита. С верхней галереи за поединком наблюдала в бинокль Антония.
«Мессир, – лепетали дети, – вы слишком сильны для нас. Никто не сможет вас победить». И они склонялись перед ним, опустившись на одно колено и сложив ладони на рукояти деревянного меча.
«Ты прирожденный воин, – говорила Антония, сжимая Робина в объятиях. – Это дар свыше. Наши предки принимали участие во всех крестовых походах, их исключительные рыцарские качества в конце концов стали наследственной чертой нашего рода, вошли в генетический код».
Какую гордость испытывал тогда Робин! Да, его восьмой день рождения был самым незабываемым и счастливым. После этого все начало портиться, ухудшаться. Во время праздничной церемонии на его девятилетие Антония уже не была прежней. Она, обычно такая внимательная ко всему, что касается ее сына, стала рассеянной, взгляд, словно подернутый легкой дымкой, больше не останавливался на нем с любовью, а скользил мимо. Иногда Робин с удивлением замечал, что если она и смотрит прямо на него, то с неудовольствием, неодобрением или печалью, будто ей причиняет боль то, что она видит.
Робин вытер слезы и вышел из комнаты, решив снова побродить по берегу озера. Он старался дышать как можно глубже, но свежий воздух с трудом проникал в его стиснутую тревогой грудь. Какие увлекательные игры он когда-то устраивал здесь на этих трех арпанах лужайки. Большая часть их рождалась из уроков истории, что преподавала ему Антония. Особенно ему нравились занятия, во время которых он, сидя рядом с матушкой, листал вместе с ней извлеченные из шкафа огромные книги в кожаных переплетах. Антония открывала мальчику удивительный мир Европы, Южной Умбрии, и ее нежное дыхание приятно щекотало ему ухо. Сначала они просто рассматривали картинки, затем матушка стала учить Робина читать, но, даже овладев чтением, он предпочитал устные рассказы.
«Матушка, – просил он, поуютнее устраиваясь у нее на коленях, – я хочу послушать историю про волшебную лампу, у вас такой чудесный голос. Давайте сделаем вид, что я еще маленький и не умею читать».
«Но ты и правда еще маленький, слава Богу!» – говорила Антония, и в ее словах звучало легкое беспокойство.
Робин брел вдоль берега, не замечая, что его ноги до щиколоток промокли от росы. Ему попадались забытые в траве игрушки: мечи гладиаторов, шлемы из папье-маше со следами ударов. Привыкший вести тихое и незаметное существование, Андрейс в течение последних лет вынужден был неустанно трудиться и проявлять чудеса изобретательности, чтобы удовлетворять все прихоти сына. Его мастерская, где изготавливались костюмы и аксессуары, соответствующие всем мыслимым эпохам, работала круглосуточно. Одно время Робин был без ума от наполеоновской эпопеи, потом заболел Римом и гладиаторами, «морскими» сражениями на озере и игрой в рабов, которых бросали на съедение хищникам. Затем наступил «египетский» период, сменившийся «мушкетерским» с бесконечными дуэлями, после которых маленькие пажи ходили покрытые шрамами и ссадинами. Каждое увлечение порождалось очередным историческим фильмом, просмотр которых организовывала Антония. Робин больше всего на свете любил эти волшебные вечера: в зале появлялся жужжащий киноаппарат, и Андрейс устанавливал на него бобины, на которые наматывалась бесконечная целлулоидная пленка. Он увидел фильмы «Бен Гур», «Война и мир», «Клеопатра», «Крушение Римской империи», «Камо грядеши», «Последний день Помпеи»…
Киноактеры Робина не интересовали. Антония говорила, что они просто тщеславные шуты и не стоит их принимать всерьез.
«Артисты – те же слуги, – заявила она в один из вечеров, – их задача – развлекать нас, и не следует придавать им слишком большое значение».
Но удовольствие от увиденного на экране во время киносеансов не шло ни в какое сравнение с тем наслаждением, которое Робин испытывал от близости к матушке: он сидел, тесно прижавшись к ней, иногда она клала его голову к себе на колени и ласково проводила рукой по волосам. Он был бы счастлив так сидеть вечно. В то время как глаза мальчика устремлялись на живые картинки экрана, все его напряженное внимание сосредотачивалось на тех нескольких сантиметрах кожи головы, покрытой вьющимися волосами, которых касались пальцы Антонии. Робин хотел бы раствориться в ней, составлять одно целое с ее плотью, покоиться еще не родившимся младенцем в ее чреве.
«Красавчик мой, – ворковала Антония, – крошка моя, мой маленький принц, мой королек…»
Она нашептывала эту колыбельную с такой нежностью, что Робин в конце концов засыпал, пока на экране по арене Большого цирка грохотали колесницы, теряя на бешеном скаку колеса и давя неловких возниц, шли на дно галеры, пылали форумы, или вулканы погребали под своим пеплом города.
Потом наступил период «Тарзана», и Робин целое лето пробегал в одних трусиках из ткани «под леопарда», взбираясь на ветки деревьев парка и испуская грозный боевой клич. Для того чтобы сделать игру интереснее, Антония где-то достала настоящих львенка и слоненка и выпустила их в лес.
«Ты можешь повелевать ими, – объяснила она Робину, – и они будут тебя слушаться. Не забудь, что ты обладаешь даром понимать язык диких зверей».
Робин сразу же приступил к эксперименту. Как ни странно, животные действительно ему повиновались.
Теперь, воспроизводя все это в памяти, мальчик осознавал, что жил в настоящем раю. По крайней мере до того момента, как обнаружил на верхней полке библиотеки альбом с фотографиями. Почему ему взбрело в голову взобраться на верхнюю ступеньку медной стремянки, с которой становились доступны наиболее удаленные книги, он не знал. Что за бес подтолкнул его тогда к этому фолианту в синем кожаном переплете? Не увидел ли он однажды, как Антония прятала его там, уверенная, что за ней никто не наблюдает? Возможно. Так или иначе, альбом попал Робину в руки. Его заполняли десятки фотографий. Сначала Робину показалось, что на всех карточках изображен он, однако через мгновение стало ясно, что на них запечатлены два незнакомых мальчика. Два ребенка, удивительно на него похожие: те же белокурые волосы и голубые глаза, тот же тип красоты. Дети были сняты в позах, которые Робин много раз принимал перед фотоаппаратом Антонии. Вот они стоят в военной форме, до мельчайших деталей повторяющей принадлежавшую Робину, строят пирамиды, сражаются на озере с пиратами, изображают Тарзана в тех же леопардовых трусиках… Его обдало холодом. Оказывается, он был не единственным, а лишь одним из множества актеров, подхвативших роль, написанную для их знаменитого предшественника.
Впервые в жизни Робин ощутил уколы ревности. Соперников звали Уильям и Декстер, им в альбоме посвящались специальные разделы, в начале которых были проставлены даты их пребывания во дворце. В результате несложных подсчетов мальчик установил, что оно ограничивалось примерно восемью годами, и стал лихорадочно соображать, много ли времени прошло с тех пор, как он здесь появился, и сколько ему тогда было лет.
Неизвестность дальнейшей судьбы этих исчезнувших мальчиков, неожиданно вторгшихся в его жизнь, наполняла сердце Робина смутным беспокойством. Что же могло с ними произойти?
«Может быть, это мои старшие братья, убитые большевиками?» – часто спрашивал он себя.
Это вполне могло оказаться правдой. Антония никогда о них не упоминала из боязни причинить ему боль. Робин вспомнил, что она часто предупреждала об опасности, которая подстерегает его за стенами дворца, о врагах, жаждущих помешать осуществлению их планов. Неужели его ждет та же судьба? Удастся ли террористу проникнуть во дворец и расправиться с ним?
Сидя на покрытом ковром полу библиотеки и положив перед собой альбом, Робин считал и пересчитывал, пытаясь определить, какой срок имелся у него в запасе. Если он не ошибался в подсчетах, конец был близок. Вдруг в памяти всплыли десятки загадочных фраз, которыми порой обменивались родители. После страшной находки слова «оставшееся время» приобретали новый зловещий смысл. Вот чем могла объясняться печаль Антонии, ее отстраненность – ведь она дважды пережила это в прошлом. Она знала, что Робин обречён, он будет похищен так же, как Уильям и Декстер. Всех ее детей подстерегало проклятие, ждала периодически повторяющаяся злая судьба. Тщетно пыталась Антония убежать, скрыться за высокими стенами, каждый раз большевистские убийцы нападали на след и расправлялись с ее мальчиками. Теперь пришла очередь Робина, самого младшего из наследников.
Антония, убежденная в неотвратимости происходящего, в попытке хоть как-то защититься от невыносимых страданий, намеренно отдаляла себя от сына. Конечно, все было именно так.
Близкий к отчаянию Робин больше всего на свете хотел бы сейчас броситься в спасительные объятия Антонии, однако, устыдившись собственной слабости, решил вести себя, как подобает настоящему принцу. Он положил альбом на место и ни словом не обмолвился о своей находке.
В последующие дни ему было трудно оторвать взгляд от вершины стены, окружавшей дворец, где он каждую минуту мог увидеть нацеленное на него оружие убийцы в маске. Правда, позже – ведь Робин был еще слишком мал, чтобы долго оставаться с подобными мыслями, – он выбросил это из головы и стал жить как раньше. Иногда, лежа в своей кроватке, Робин вспоминал об умерших братьях, произносил их имена, но дальше дело не шло – им сразу овладевал безмятежный детский сон без кошмаров. Мальчик был слишком счастлив, чтобы дать возможность укорениться в нем отвратительному маленькому растению с черными листьями. Оно и не могло обрести почву: ребенок напоминал гладкое и прозрачное яйцо, выточенное из цельного куска хрусталя, и, уж конечно, Робин не знал, что отныне его счастье измерялось несколькими неделями.
Однажды, когда Робин бродил по берегу озера, его внимание привлек свист, доносившийся со стороны леса. Присмотревшись, за одним из деревьев он увидел Пако. На земле возле его ног валялась белая матерчатая сумка. На парне был странный костюм, которого он раньше никогда не носил.
– Кого ты изображаешь? Что это за форма? – спросил Робин.
– Идиот! – выругался тот. – Никакая это не форма, а обычная одежда, которая была на мне, до того как я здесь очутился. Там за стенами все такую носят.
Робин не мог сдержать гримасы отвращения: таким жалким, потрепанным и неопрятным показался ему наряд подростка, на редкость плохо сочетавшиеся детали костюма свидетельствовали о безнадежно дурном вкусе. Как можно в таком виде появляться на людях?
– Я сматываю удочки, – объявил Пако. – Перелезу через стену, и поминай как звали. Мне не нравится то, что здесь замышляют, от этого всего воняет за версту. У меня дурное предчувствие, дружище. Внутренний голос мне подсказывает, что сладкая жизнь закончилась как для меня, так и для тебя. Надеюсь, ты тоже не станешь тянуть резину, а соберешь свои манатки и пойдешь по моим следам.
Не позволяя страху завладеть собой, Робин весь напрягся: ему не нравились злобные искорки, то и дело вспыхивавшие в глазах его собеседника, и раздражал крайне неуважительный тон, с которым адресовал ему свою речь бывший паж.
– Ты так ничего и не понял? – раздался смешок Пако. – Все это время принц витал в облаках, никогда не спускаясь на землю. Не сообразил, что все здесь ненастоящее, все – от начала и до конца?
Робин уже собирался повернуться спиной к наглецу и убежать, но Пако схватил его за руку, не давая двинуться с места.
– Я тебя специально выслеживал, потому что не хотел удрать, не раскрыв тебе глаза, – произнес он. – Ведь ты удивлен, что я так хорошо говорю на твоем языке? Мне пришлось притворяться, что я знаю только испанский. Таково было условие при приеме на работу. Старик и старуха ни в какую не хотели, чтобы ты с нами общался.
– Кто ты? – пробормотал Робин. – Большевистский лазутчик? Террорист? Ты хочешь меня убить?
Пако расхохотался.
– Кончай нести чепуху, – сказал он. – Я мексиканец. Все, кто здесь работает: пажи, слуги, – мексиканцы. Мы нелегальные иммигранты, нелегалы, без зеленой карты. Вот почему Антония держит нас в руках: чуть что не так – мигом выдаст полиции. Она платит нам за то, что мы тебе прислуживаем, делаем вид, будто любим тебя и находим забавным все, что ты придумываешь, улыбаемся, веселимся. Но это сплошное притворство, ясно? Просто работа. На самом деле тебя все ненавидят.
– А как же твои родители?
– У меня нет родителей. Нас здесь не один десяток таких парней, бывших обитателей трущоб. Одни раньше торговали наркотиками, другие были чистильщиками обуви, третьи вырезали курительные трубки для придурков-иностранцев. Поиграть в пажей для нас все равно что взять отпуск. Ведь нас как бы и не существует. На территории Соединенных Штатов мы вроде привидений. Старик с седыми усами нанял нас сразу, как мы перешли границу. За эту работу хорошо платили, вот почему мы так долго терпели тебя, маленькая дрянь!
Робин едва стоял. Недобрая улыбка на губах Пако повергла его в ужас. Он догадывался, что самое страшное еще впереди.
– Ты и впрямь слепой, гринго! Неужели ты не понял, что живешь среди театральных декораций? Все здесь фальшивое, все липа! Даже дом. Мраморные колонны, картины, мебель, мундиры, доспехи… Все, абсолютно все из магазина киношных атрибутов. Все это барахло – подделка. Книги в твоей библиотеке покупались тоннами у старьевщика. Животные в парке, с которыми ты разговаривал на таинственном языке повелителей леса – что, вспомнил? – так вот, их привезли на грузовике черт знает откуда. Они были взяты напрокат. Лани, львята… все это зверушки, выдрессированные профессиональными укротителями для киносъемок. Ты такой же мальчишка, как все остальные, и нет у тебя никакого божественного дара. Ты просто жалкий маменькин сынок, все капризы которого исполняются. Помнишь, как ты хлестал нас кнутом во время строительства этой проклятой пирамиды, будь она неладна? Мы через силу улыбались, делая вид, что веселимся. Ты нас лупил, как самых последних рабов, а мы еще и просили добавки. Почему твоя мамаша все время торчала на балконе, не выпуская из рук бинокля? Она за нами следила. И тот, кто не вышагивал по струнке или не делал вид, что его распирает от счастья, немедленно изгонялся. Ему кидали несколько долларов и изгоняли. В ту же ночь бедняга отправлялся в путешествие и оказывался в каком-нибудь незнакомом городе, далеко отсюда.
– А где мы находимся? – спросил Робин. – Что за стенами?
– Жизнь, настоящая жизнь, черт побери! – воскликнул Пако. – Огни, машины, телевидение! Ведь ты даже не знаешь, что существует такая вещь, как телевидение! Труднее всего здесь было обходиться без телевидения. Исторические ленты, которые вы крутите, просто хлам, старье. Никакой фантастики, не говоря уже о порнофильмах. Просто невыносимо. В жизни есть кое-что получше колесниц и фараонов! Дерьмо!
Робин изумленно смотрел на него.
– Но ведь там… там же ад, – пробормотал он, – как можно туда стремиться?
– Там нормальная жизнь! – взорвался Пако. – А здесь сумасшедший дом! Я не знаю, в какие игры играют твои родители, но ты в дерьме, дружище. Они забивают тебе мозги черт знает чем. В конце концов ты тоже спятишь. Мы с ребятами часто об этом говорим, когда ночью собираемся в спальне. Ты должен очнуться, выбросить всю эту дурь из головы. Время принцев прошло. Невозможно жить отрезанным от остального мира, как того требуют твои родители. Если когда-нибудь ты удерешь отсюда, то будешь похож на марсианина, высадившегося на землю.
– А ты? – еле слышно спросил Робин. – Куда ты пойдешь?
– Со мной все будет в порядке, обо мне нечего беспокоиться. Я на улице с шести лет, и мне не нужны няньки. Но ты, тепличное растеньице, что будет с тобой, когда тебя выдернут из теплицы? Вот что я хотел сказать, перед тем как смыться. Делай отсюда ноги при первой же возможности. Они явно замышляют какую-то гадость, что-то опасное. Не хотел бы я оказаться здесь, когда это произойдет.
Еще мгновение мальчики молча смотрели друг на друга, потом Пако расправил плечи, подобрал с земли свою матерчатую сумку, повернулся и исчез в лесу. Робин был почти уверен, что видит его в последний раз.
Откровения пажа камнем легли на сердце Робина, его первым побуждением было сразу же забыть их. Конечно, мексиканец лгал, чтобы причинить ему боль. Ничего удивительного, ведь он всегда ощущал скрытую ненависть этого мальчишки. Робин был настолько далек от реальности, что почти ничего не понял из объяснений Пако. Что означали такие словечки, как «рыльце в пуху», «зеленая карта», «телевидение»? Возможно, тот просто их выдумал, чтобы окончательно его запутать? От Пако всего можно было ожидать.
Казалось, случай с Пако совсем вылетел у Робина из головы, однако он вспомнил о нем вчера утром, когда вдруг обнаружил, что дворец пуст. Исчезли пажи и целая армия маленьких служек. У него не осталось подданных, которые могли бы исполнять его приказания. В спальне – тоже никого, только груда кроватей, поставленных одна на другую. Хуже того – от бывших слуг не осталось и следа. Сумки, одежда, прежде заполнявшая шкафы, – все исчезло. Внезапный исход слуг обеспокоил Робина. Разумеется, и раньше детский персонал время от времени обновлялся, но никогда эта акция не приобретала таких масштабов. Когда кто-нибудь из ребят исчезал, его тут же заменял другой, точно такой же, одногодок, ничем не отличавшийся от своего предшественника.
«Так нужно для нашей безопасности, – объясняла тогда Антония. – Если слуг держать слишком долго, рано или поздно они становятся врагами. Частая их смена позволяет избежать многих неприятностей. Ты не должен привязываться к этим детям, принцу они не ровня и не могут составить интересной компании».
Робин никогда и не пытался с ними подружиться. Ему для счастья вполне хватало Антонии. Она была настолько прекрасной, ласковой и умной, что Робин не искал другого общества. В играх с пажами находила выход кипучая энергия мальчика, которой тот был буквально переполнен. Никогда его не прельщала перспектива дружбы с ровесником, никого из пажей он не приблизил к себе настолько, чтобы обрести наперсника. Отстраненности Робина от сверстников способствовал и убогий словарный запас мальчишек, твердивших целыми днями одни и те же заученные фразы вежливости и изъявления благодарности. Разговор со служками был попросту невозможен. Робин привык обращаться с ними как с живыми оловянными солдатиками, управляемыми с помощью жестов и взглядов. Зачастую он даже не замечал новичков, все маленькие мексиканцы были для него на одно лицо: смуглая кожа, черные волосы, приплюснутые носы, миндалевидные глаза – точно нарисованные под копирку, и меньше всего на свете Робин стремился разглядеть их индивидуальность.
Тем не менее массовое исчезновение слуг произвело на Робина тяжелое впечатление. Ему на память пришло предостережение Пако, но он постарался от него отмахнуться.
«Он хотел настроить меня против родителей, – подумал Робин, – последняя пакость, перед тем как уйти отсюда. Может, он даже замышлял бунт? Вот почему матушка с отцом прогнали и Пако, и его приятелей».
Ну конечно, их уволили, просто уволили, и всех сразу. Другого объяснения быть не могло. Антония, раскрыв тайные махинации Пако и не доверяя его товарищам, решила полностью обновить персонал.
Робин почувствовал, что к нему возвращается прежняя уверенность. Он ни о ком не жалел. Пусть поскорее придут новенькие, он встретит их с радостью, даст каждому забавное прозвище, как в былые времена, и все пойдет по-старому. Робину надоело гулять по берегу, он вернулся во дворец и весь день пытался усилием воли развеять свои сомнения и тайные страхи. У него разболелась голова, и он дал себе слово, что не будет больше об этом думать. Однако непривычная тишина, царившая во дворце, мешала его мыслям обрести прежнюю безмятежность. Вдруг Робин осознал, и сердце его тревожно забилось, что отныне в огромном здании нет никого, кроме родителей и его самого. Кто будет готовить еду, заниматься уборкой? Появится ли завтра утром новая прислуга?
Направляясь в главную галерею, он внезапно обнаружил нескладную фигуру Андрейса, прогуливающегося между двумя рядами античных статуй. Седоусый мужчина казался еще более подавленным, чем обычно. При виде Робина он печально улыбнулся и после мгновенного колебания сделал шаг ему навстречу.
– Дитя мое, – напряженно произнес он, – мы должны поговорить.
Его рука легла на плечо сына.
– Знаю, отец, – ответил Робин. – Вы рассчитали всех слуг. А кто позаботится о моем завтраке? Я уже голоден как волк…
– Нет, речь пойдет о другом. Но если ты и вправду хочешь есть, я могу что-нибудь тебе приготовить.
Робина затрясло от такой нелепицы. Где это видано, чтобы принц-консорт стоял у плиты? Дело принимало столь странный оборот, что тревога вновь овладела Робином.
Они вошли в огромную кухню замка. Ко всем раковинам и плитам были приставлены скамеечки, чтобы маленькие служки могли выполнять свою работу. Отодвинув эти ненужные ему приспособления, Андрейс приступил к делу, производя слишком много шума и извлекая из шкафов чересчур много утвари. Он старался все время стоять спиной к Робину, словно хотел спрятать от него свое лицо.
– Малыш, – наконец вымолвил он. – Тому, что я собираюсь тебе сообщить, не так уж легко найти разумное объяснение. Выслушай меня не перебивая, а затем можешь задавать мне любые вопросы, какие только пожелаешь. Я постараюсь как можно полнее тебе на них ответить. Прежде всего знай: я тебя люблю, не хочу причинить тебе никакого зла и очень сожалею, что вынужден начать этот разговор. Если уж быть откровенным до конца, то вот уже семь лет я живу в постоянном страхе перед неизбежным признанием. Каждый раз я надеюсь, что эта минута никогда не наступит, произойдет чудо или Антония расстанется со своими привычками и избавит меня от тяжкой обязанности, однако все остается без изменений. Мне снова и снова приходится брать на себя роль злодея, наносящего последний удар. Это приводит меня в отчаяние. Узнав правду, ты поймешь, почему я старался держаться на расстоянии все эти годы, что мы прожили под одной крышей. Хотел обезопасить себя, не слишком к тебе привязаться.
Наконец он повернулся к Робину и посмотрел ему в глаза. Пальцы мужчины нервно поглаживали ручку большой кружки для молока, словно никак не могли остановиться.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29