А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Здесь выложена бесплатная электронная книга Залив Терпения автора, которого зовут Бондаренко Борис Егорович. В библиотеке АКТИВНО БЕЗ ТВ вы можете скачать бесплатно книгу Залив Терпения в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB или же читать онлайн книгу Бондаренко Борис Егорович - Залив Терпения без регистраци и без СМС.

Размер архива с книгой Залив Терпения = 64.98 KB

Залив Терпения - Бондаренко Борис Егорович -> скачать бесплатно электронную книгу



Scan by AAW; OCR&Readcheck by Zavalery
«Бондаренко Б. Е. Час девятый»: Сов. Россия; М.; 1988
ISBN 5-268-00553-7
Аннотация
Борис Бондаренко известен читателю романами «Пирамида», «По собственному желанию» и другими книгами. Герои повестей, вошедших в настоящий сборник, наши современники – физики одного из научно-исследовательских институтов Москвы, рыбаки Сахалина, жители глухой сибирской деревин, разные по возрасту и образованию. Но все повести объединены неизменным интересом автора к внутреннему миру своих героев, его волнуют вечные нравственные проблемы, которые не могут оставить равнодушными и нас, читателей.
Борис Егорович Бондаренко
Залив Терпения
1
Лет ему было тридцать два, звали – Василием Макаренковым.
Высокий, тяжелый, густобородый, – шагал он по жизни легко, была она проста и понятна ему, и редко задумывался Василий о своем будущем – оно не пугало его, знал он, что сил у него много, хватит на любую работу, деньги всегда будут – а что еще нужно? Никого не было у него. Отец погиб на войне, – Василий даже не знал, когда он был убит и где похоронен, – мать осталась смутным воспоминанием голодного послевоенного детства, такого далекого, что Василий почти и не думал о нем и в том городе, где он родился и где умерла его мать, не был уже лет десять. А жены у него не только не было, но он и не задумывался о том, надо ли ему жениться, просто твердо знал – не надо. Зачем? Всегда находились женщины, которых тянуло к нему как магнитом. Василий легко сходился с ними и так же легко расставался, и на всякие попытки удержать его отвечал с естественным, добродушным изумлением: «Да какой же из меня муж?» И у женщин замирали на губах заранее приготовленные слова, а немного погодя они уже и сами говорили себе: «А в самом деле, какой из него муж?»
А впрочем, таких попыток было немного. Так уж получалось, что и женщины встречались ему под стать – с неустроенной беговой жизнью, прошедшие уже не через одни мужские руки, давно поставившие крест на своей любви. И когда Василий уходил от них, они даже не обижались на него, ставя себе в вину свое прошлое, а если и просили остаться, то потому только, что им было хорошо с ним – был Василий добр, щедр и на деньги, и на ласки, и выгодно выделялся из толпы таких же, как он, бродяг и странников. Да и женское чутье безошибочно подсказывало им – не удержать Василия, все равно уйдет. И Василий уходил – не сиделось ему на месте, неудержимо манила его вольная жизнь и еще не виданные места.
А жизнь эта могла получиться совсем другой. Когда умерла мать, Василию шел всего одиннадцатый год, и детдомовская шантрапа легко увлекла его в свою разгульную жизнь. Года через два он попался на мелкой краже и угодил в колонию. И с первых же дней заключения так затосковал по воле, что почти заболел от этой тоски, и дал себе твердый зарок – выйти отсюда и никогда уже не только не брать чужого, но и вообще жить так, чтобы не было на совести даже крохотного пятнышка от неправого дела. И зарок этот соблюдал неукоснительно.
Когда вышел из колонии, было ему шестнадцать лет. Тут же уехал из этого города. И закрутилась-завертелась жизнь Василия Макаренкова – не жизнь, а малина... Где только не пришлось побывать ему! Ходил с экспедициями по Сибири и Дальнему Востоку, мыл золото на Чукотке, шоферил в Якутии, рыбачил и в Атлантике и на Тихом, валил лес на Печоре. Он умел и любил работать, и то, что казалось порой невыносимо тяжелым и трудным для других, было для него делом обычным, неизменно выручали его огромная физическая сила и несокрушимое здоровье, и, бахвалясь своей закалкой и выносливостью, он на потеху дружкам купался в льдистом Охотском море, помногу пил, почти не пьянея, после жарких сибирских бань голяком подолгу барахтался в снегу. И не брала его никакая простуда, не валила с ног никакая работа. Вернувшись из очередного рейса или экспедиции, он брал расчет, уезжал в Россию, просаживал деньги в московских и ленинградских ресторанах, поил каких-то приблудившихся к нему, жадных на дармовщину людей, ездил на Юг. А прожившись и пропившись, с легким сердцем и пустым бумажником возвращался на Север или Дальний Восток, и в дороге иной раз приходилось питаться черствыми пирожками и обшаривать карманы в поисках медяка для стакана газировки... Но это ли беда? Знал он, что где-то ждет его койка в общежитии или кубрике сейнера, что в любом порту, в любой конторе ему всегда найдется работа – и не за какие-нибудь там сотню-полторы в месяц, которых и на семечки не хватит, а настоящая, фартовая, с полдюжины его специальностей тому гарантия, такого работягу – с руками оторвут. И находилась ему и работа, и койка, – и так шли годы, и не то чтобы не надоедала Василию эта жизнь, но другой он просто не знал и почти не задумывался о том, что мог бы жить как-то иначе. Так жили все его дружки – так или хуже, потому что у других не было его силы и здоровья, его молодости и уверенности в себе, его бесстрашия. Бывали в его жизни минуты отчаянные, почти безнадежные, но и тогда он не пугался, не терял уверенности в том, что все обойдется... И все обходилось – хотя случалось ему и в море тонуть, и в тайге замерзать, и проваливаться под лед вместе с грузовиком.
И в бурной этой жизни как-то не находилось у него ни времени, ни желания как следует задуматься о том, что же дальше будет. Все считали его человеком сильным, удачливым, Василий охотно соглашался с ними, и другого в жизни ему как будто и не надо было. Правда, случались минуты, когда начинало казаться ему, что жизнь его – не такой уж и «блеск», и порой он невольно завидовал тем, кто живет спокойно, в своем углу, и в жизни их, расписанной вперед на годы, все ясно и просто, и не надо думать о том, что будет завтра или через месяц, завидовал их женам, друзьям, – постоянным, а не временным, – даже чистым постелям и надраенным ботинкам. Но выпадали такие минуты редко – если уж очень донимали холод и сырость, забулдыжные компании и никчемные людишки, с которыми поневоле приходилось жить бок о бок, жилястые столовские гуляши и похмельные пробуждения по утрам. И проходили такие минуты скоро – нытиков и хлюпиков Василий терпеть не мог и в компанию к ним записываться не собирался.
Сейчас он возвращался с Севера, с золотых приисков. Василий не совсем еще отошел от тяжелейшего старательского лета, от долгих северных дождей и гнуса, тело его еще густо полнилось непроходящей усталостью, но впереди уже заманчиво маячили месяцы веселой, свободной жизни. Как всегда, планы у него были самые неопределенные – добраться до Москвы, прибарахлиться немного, пару дней покуролесить в ресторанах, потом куда-нибудь на юг, погреться на солнышке. А дальше – видно будет... Загадывать надолго Василий не любил. Пока деньги не выйдут – гульнет как следует... Вся жизнь Василия резко ломалась на такие вот периоды. «Жизнь – как зебра, – любил со смешком говорить Василий. – Полоска черная, полоска белая». И не то чтобы черной полоской представлялась ему работа, а белой – гульба. Просто разные были времена, только и всего. Работать так работать, чтобы чертям тошно стало, а гулять так гулять, чтобы дым коромыслом.
И, наверно, была бы эта осень как и все остальные, но случилось вдруг, что их самолет посадили за две тысячи километров от Москвы, – не было погоды, – и объявили, что придется задержаться здесь до утра. И как только Василий услышал название города, сразу вспомнил, что здесь живет женщина, с которой он полтора года назад провел месяц на юге, – самая необыкновенная и непонятная из всех встреченных им женщин, – и, не раздумывая, решил повидать ее. Адреса, конечно, у него не было, но он знал о ней достаточно, чтобы разыскать ее. Новожилова Татьяна Георгиевна, родилась в одна тысяча девятьсот тридцать девятом году в Рязани, – этих сведений вполне хватило для того, чтобы в справочном бюро ему выдали бумажку с адресом и подробнейшими объяснениями, куда и на чем ехать. Бумажку Василий взял, объяснения выслушал вполуха – таксист довезет.
Машина осязаемо качнулась под тяжестью его тела, когда Василий влез в нее с коробкой наилучших конфет и бутылкой коньяку. Шофер с уважительным одобрением покосился на него:
– А и здоров ты, парень.
– Ничего, есть маленько, – согласился Василий.
– Куда ехать?
– Прямо, – Василий махнул рукой. – Покажи, что у вас за город.
Шофер хмыкнул и тронул с места.
Город не нравился Василию, как не нравились ему все города. Не понимал он, что хорошего жить в них, в каменной тесноте домов, среди толп суетящихся и всегда куда-то спешащих людей, дышать дымом заводов и бензиновой гарью. В душе он презирал горожан за их стремление к удобствам, за беспомощность, как только они отрывались от своих автобусов, электричек, горячей воды и мягких постелей. Но, сталкиваясь с ними в своей стихии, с грубоватым добродушием опекал этих «слабаков», подсказывал, помогал. А оказываясь в городе, не то что терялся, но часть его обычной уверенности исчезала, и, глядя на толпу с высоты своего роста, он преувеличенно осторожно шагал по улице – не задеть бы кого ненароком, не наступить на ноги.
И сейчас, поглазев на серые мокрые дома, на толпы будто съежившихся, – и не столько от холода, наверно, а от скверной погоды, – людей, Василий заскучал, зевнул и сказал шоферу:
– Давай-ка на Байкальскую, дом десять.
И стал думать, что бы такое соврать мужу Татьяны, если он окажется дома, – а где же ему быть сейчас, вечер уже, – но ничего не придумал и, понадеявшись на авось, решил: да как-нибудь выкручусь. А интересно, что за мужик у нее... Василий знал только, что он вроде бы лет на десять старше Татьяны, доктор каких-то наук. Шишка, однако...
Сунув шоферу пятерку и отмахнувшись от сдачи, – хотя счетчик и двух рублей не настукал, – Василий выбрался из машины, подвигал затекшими ногами и пошел искать тридцать девятую квартиру, вглядываясь в таблички на дверях подъездов.
2
Встретились они в мае прошлого года, оказавшись соседями в самолете, летевшем в Адлер. Сидела она у окна, и хотя теснота кресла и скрадывала ее фигуру, но видно было, что тело у нее высокое, крупное, а когда встала она, полчаса спустя, и пошла по узкому проходу, задевая бедрами за спинки кресел, Василий, проводив ее долгим взглядом, подумал, что вот такая – как раз была бы для него. Но подумал мимоходом, он вовсе не собирался делать какие-то закидоны. Дохлая была бы затея – стоило только взглянуть на нее, и дурак поймет, что таких для него быть не может. А Василий дураком себя не считал. Держись своих, они не продадут – эту истину он усвоил крепко. А эта женщина своей никак не могла быть: прическа, взгляд, одежда, а главное, руки, – очень чистые, белые, гладкие, с ярким маникюром, – все говорило о том, что она – чужачка, из того народа, которого Василий не знал и с которым почти не сталкивался. Но когда она возвращалась обратно, а он почему-то замешкался, глядя на нее, и не успел встать, а она его об этом не попросила, как несколько минут назад, и, задевая длинными горячими ногами его колени, протиснулась мимо него и села на место, – Василию уже не казалось, что она такая чужачка. У нее была хорошая улыбка, когда он неловко извинился за свою забывчивость, и дружеский тон, когда она вынула сигарету и попросила прикурить.
В ту весну Василий возвращался после долгой зимовки с острова Хейса, где женщин можно было видеть только на фотографиях да на картинках, вырезанных из журналов. И тогда, в самолете, он даже не мог решить, действительно ли Татьяна так красива, или это только кажется ему – все женщины в ту пору нравились ему, потому только, что они были женщинами. И лишь потом, когда исчез голод тела и он мог смотреть на женщин беспристрастно, Василий увидел, что она и в самом деле красива. Очень красива.
Но тогда, в самолете, этот голод не давал ему покоя и все время заставлял помнить о том, что рядом сидит женщина. Три часа полета просто измучили его. И уж лучше бы она не улыбалась ему такой хорошей улыбкой, не расспрашивала таким красивым голосом о его жизни, не трогала его руку своей белой гладкой рукой, когда внизу проплывал Дон... Она так ласково прервала разговор, извинилась и сказала: «Давайте посмотрим», и он послушно умолк, придвинулся к окошку, но увидел не Дон, а красивый изгиб ее шеи, курчавые завитки волос, нежную розовую мочку уха, – вдыхал тонкий запах ее духов, а когда она наконец отклонилась от окна, ее волосы скользнули по его щеке... Тогда, может быть, и не казалось бы Василию, что та преграда, которую он всегда чувствовал, встречаясь с такими, как она, становится меньше. А была минута, когда показалось, что никакой преграды и совсем нет, – это когда Татьяна, с огромным интересом, который она и не собиралась скрывать, выслушала рассказ о том, как он один, с голыми руками, пошел на пьяного взбесившегося старателя, вооруженного ножом. Сам он никогда не стал бы распространяться об этой истории, но Таня спросила, откуда у него шрам на шее, и пришлось рассказать, как было дело. Она сказала ему:
– Какой вы... смелый. – И, передернув плечами, добавила: – Это же просто страшно.
Василий, смущенный ее похвалой, стал оправдываться:
– Ну, чего там страшного... Я сам виноват. Понадеялся, что он совсем окосел. А так бы огреть его лесиной – и дело с концом.
Она чуть улыбнулась.
– Почему же... не огрели?
– Жалко стало.
– Жалко? – удивилась Таня. – Такого бандита?
– Ну, какой же он бандит? – Теперь уже Василий удивился. – Такой же работяга, как и все. Перепил малость – так с кем не бывает? Он потом говорил, что ему какие-то чертики стали чудиться.
– А-а, – догадалась Таня. – Алкогольная горячка.
– Во-во, она самая.
– Но ведь он же мог убить вас.
– Ну что вы, – сказал Василий таким тоном, что она засмеялась:
– Да, вас так просто не свалишь... А что ему было за это?
– Да ничего. Стукнул я ему раз по уху – он и отключился. На всякий случай связали, пока совсем не очухался.
– А потом?
Василий озадаченно посмотрел на нее.
– Ну, что потом... Ничего. Оклемался, выпили мы с ним по стаканчику, чтобы замять это дело, и все. А шея через неделю зажила.
– А милиция не вмешивалась?
Василий даже глаза на нее вытаращил, догадавшись наконец, насколько плохо она представляет его жизнь.
– Ну что вы, какая милиция... Там на двести километров вокруг нет ни одного милиционера. Да и на кой... – он запнулся о слово «черт», едва не сорвавшееся с языка, и поправился: – Зачем же милицию вмешивать? Люди все свои, сами разберемся.
И вот когда он увидел ее взгляд, и показалось ему, что никакой преграды нет – все это выдумки. Что из того, что у нее высшее образование (Таня уже сказала ему, что окончила университет, работает в каком-то институте), а у него – семь классов, восьмой – коридор? Пусть она умная, образованная, интеллигентная, – но и он повидал кое-что, чего ей и не снилось, и это еще вопрос, что лучше. Что она там видела в этом институте из-за своих пробирок? У него жизнь тоже – будь здоров.
Но было это всего минуту, а потом она сказала какое-то слово, которое он не понял, и преграда встала на место, – правда, уже не такая основательная и прочная, как раньше. Василий продолжал рассказывать о том, что видел и знал, Таня слушала его как зачарованная, и он торжествовал про себя: «Это тебе не фунт изюму... Небось твои очкарики тебе такого не расскажут...» Василий понял, что ей интересно с ним, и почувствовал себя гораздо свободнее.
Когда вышли они из самолета, стали на площади, высматривая такси, Таня взглянула на него как будто выжидающе.
– Куда вы теперь? – спросил он.
– Думаю, где-нибудь в Гагре остановиться. А вы?
– Да ведь мне все равно.
– Тогда поедемте вместе, – просто предложила Таня, и Василий, обрадовавшись, подумал: «А чем черт не шутит... Остановлюсь где-нибудь рядом, посмотрим, что выйдет...» И сказал:
– Конечно, если вы не возражаете.
В Гагре все получилось как-то само собой – у квартирного бюро перехватила их ласковая старушка, запричитала:
– Ой да хорошие вы мои, идите ко мне, не пожалеете...
– Две комнаты найдется? – решительно прервал ее Василий.
– Дак ить цельный дом пустует, как не найдется.
– Ну, идем, мамаша.
И, подхватив чемоданы, зашагал за бодро семенящей старушкой, продолжавшей радостно причитать:
– Вот спасибо, милые, выручили, а то я уже шесть ден хожу, постояльцев ищу. Что-то мало нонче едут, погода плохая. Только вы не бойтесь, через неделю такое солнце будет, что сжаритесь. А мне-то уж как кстати, одна я, на пенсию живу, да что эта пенсия – двадцать один рубель всего...
И поселились они в одном доме, в соседних комнатах, выходящих на застекленную веранду.
Спали оба с раскрытыми окнами, и по вечерам Василий слышал, как ходит Таня рядом, за стеной, как скрипит сетка ее кровати, как все стихает потом.
А на третью ночь он вышел на веранду, постоял, прислушиваясь к тишине в ее комнате, и подошел к ее окну, загородив его спиной, вгляделся в темноту. Там, внутри, ничего не было видно. Но он знал, что Татьяна не спит, – незадолго до этого он слышал ее покашливание, – и решительно перемахнул через подоконник. Таня молчала – и только когда он сел на кровать и протянул руки к ее плечам, белевшим в темноте, она потянулась и обняла его.
Потом, ошеломленный случившимся, он лежал рядом с ней на узкой кровати, Таня плотно, всем телом, прижималась к нему, он слышал ее голос в темноте и смех, чувствовал руки, ласкавшие его лицо:
– У-у, колючий... Зачем тебе борода? Зарос, как медведь. Завтра же сбрей.
– Слушаюсь, – засмеялся Василий, а сам все еще не верил – неужели это правда?
Бороду он сбрил, но когда Таня сказала, что неплохо бы и галстук надеть, Василий поморщился:
– Никогда не носил эти удавки.
Но, подчиняясь ее ласковой настойчивости, пошел с ней в магазин, купил несколько галстуков и, поносив один вечер, сказал:
– Ну, с этими финтифлюшками я – пас.
Таня засмеялась:
– Господи, да разве я заставляю тебя? Не носи.
И когда он с облегчением сорвал галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, она, погладив его шею, сказала:
– И правда, что это мне взбрело в голову? Для такой шеи – и галстук.
– А какая у меня шея? – не понял Василий.
Таня засмеялась и поцеловала его.
– Такая...
Весь тот месяц вспоминался какими-то отрывками вроде этого. Лучше всего помнились ночи – может быть, потому, что вспоминать их было приятнее всего. По ночам Таня была понятным и по-настоящему близким ему человеком, – и до сих пор, вспоминая ее ласки, ее восхищение красотой и силой его тела, Василий испытывал приятное чувство гордости от того, что его любила такая женщина. Любила? А так ли уж важно, как это называть? Ведь были минуты, когда Василию казалось, что он дает этой женщине то, что никто другой дать не мог. Да и не только казалось – Таня сама говорила ему так, и это были лучшие минуты его жизни – потом Василий не раз думал об этом.
Но все же это были только минуты. Утром все уходило куда-то. Они пили чай, завтракали на скорую руку, и Таня, в простеньком халате, с небрежно заколотыми волосами, резала хлеб, пододвигала масло, улыбалась ему – и все еще оставалось ощущение ночной близости. Но потом она начинала собираться, подводила глаза, красила губы, делала прическу – и в какие-то полчаса становилась совсем другой: строгой, очень уверенной в себе, не слишком-то ласковой, и однажды Василий насмешливо сказал:
– При твоем марафете так и тянет назвать тебя Татьяной Георгиевной.
Она посмотрела на него и усмехнулась:
– Между прочим, меня многие так и называют.
И он, не поняв, шутит она или нет, промолчал.
А кое о чем вспоминать и до сих пор было неприятно. Спустя неделю, когда они сидели в ресторане, Василию вдруг захотелось выпить. Не так, как они обычно выпивали за ужином, – бутылку сухого на двоих, – а по-настоящему. Он заказал бутылку коньяка и, заметив взгляд Тани, с недоумением спросил:
– Ты что?
– С чего это тебе вдруг вздумалось пить?
– А что, нельзя? – попробовал отшутиться Василий.
– Разумеется, можно, – небрежно ответила она, – но мне бы, откровенно говоря, не хотелось, чтобы ты пил.
– Почему?
– Не люблю пьяных, – пренебрежительно бросила Таня.
– Ого! – Уязвленный Василий не сразу нашел, что сказать. – А с чего ты взяла, что я буду пьян?
Таня не ответила и молчала весь вечер, с кем-то танцевала, не обращая на Василия никакого внимания. Он сначала разозлился: «Да что она мне, жена?!», и за какие-то полчаса выцедил всю бутылку. Но когда увидел, как посмотрела на него Таня, настроение у него упало. А она, смерив взглядом пустую бутылку, спросила:
– Все?
– Что «все»?
– Ты все выпил?
– Как видишь.
– Тогда пойдем.
И, не дожидаясь, пока он расплатится, пошла к выходу. Василий поманил официантку, бросил на стол четвертную и, буркнув «сдачи не надо», торопливо двинулся за Таней, догнав ее уже на улице. Они в молчании прошагали до дома. Василий, по обыкновению, прошел в ее комнату, сел на постель и попытался обнять Таню, но она решительно отстранилась и с убийственной вежливостью сказала:
– Пожалуйста, уходи к себе, я хочу спать.
– Вместе ляжем.
– Нет, – сухо сказала она и не садилась, ожидая, когда он уйдет.
И Василий опустил глаза, молча поднялся и ушел в свою комнату.
Утром она говорила с ним так вежливо, словно Василий был милиционером на перекрестке и она обращалась к нему с вопросом, как найти какую-то улицу. Василий крепился, – ночью он дал себе слово, что будет держать себя как ни в чем не бывало, а если она будет ерепениться – черт с ней, – но наконец виновато сказал:
– Ну ты чо, Тань? Ну, выпил малость, что тут такого?
– Это что, надо понимать как извинение? – не сразу спросила она, не поворачиваясь.
– Как хочешь, – буркнул Василий.
– Даже так, – не скрывая насмешки, бросила Таня, и Василий, не выдержав ее молчания, сдался:
– Извини.
– Это уже другое дело, – сказала она и повернулась к нему. Натирая руки душистым кремом, она разглядывала его так, словно видела впервые, и спокойно продолжала: – Слава богу, хоть до этого ты додумался. И неплохо было бы, если бы ты запомнил: когда женщина просит мужчину о чем-то, ее просьбы принято выполнять. Тем более что просьба была очень естественная и выполнить ее для тебя было не так уж трудно.
– Но я же и в самом деле не был пьяный, – попытался возразить Василий, но Таня подняла брови и небрежно осведомилась:
– Ты полагаешь, что быть пьяным – это обязательно орать песни и валяться под забором? Если ты хотел доказать мне, что умеешь пить, то напрасно старался. Я и так, между прочим, не сомневалась в этом. И, надо сказать, это качество далеко не самое ценное в человеке. В моем, разумеется, понимании, – все так же вежливо добавила она и уже совсем другим тоном сказала: – Ну и кончим на этом, идем завтракать.
Но это, пожалуй, был единственный случай, когда она так явно дала понять ему свое превосходство. Обычно же она ни словом не подчеркивала разницы между ними, но иногда по ее взглядам Василий видел, что делает и говорит что-то не так. А что не так – он не догадывался, злился на себя, а случалось – и на Таню, но она так умела не замечать его злости, что он тут же сникал. Больше всего она любила слушать рассказы о его приключениях, но недели через две оказалось, что рассказывать Василию уже как будто и нечего. И они все чаще молчали, Таня читала, а он скучал, уплывал чуть ли не к горизонту, за ним гонялся катер спасательной службы, с которого орали на него в «матюгальничек», и наконец оштрафовали. Раза два Василий собирался было снова как следует выпить, но в последнюю минуту отказывался от этого намерения. И не то чтобы он боялся Тани, но понимал, что она в любую минуту может дать ему от ворот поворот – а этого ему никак не хотелось. Слишком уж хороши были ночи у них...
Василий пытался расспрашивать ее о муже, о работе, но Таня, и вообще-то не слишком разговорчивая, отделывалась пустыми словами, а о муже и вовсе отказывалась говорить. Однажды он спросил:
– А ты не боишься со мной так... в открытую ходить?
– Почему я должна бояться? – как будто удивилась Таня, и он недоверчиво посмотрел на нее – не разыгрывает ли.
– Ну, как почему? Вдруг кто-нибудь знакомый из вашего города встретится.
– Ну и что?
– Как что? Твоему благоверному накапают.
Таня чуть заметно поморщилась, вероятно, на «благоверного», и спокойно спросила:
– О чем это они могут «накапать»?
– Вот те на... С кем-то все время ходишь, в одном доме с ним живешь, в ресторанах рассиживаешь...
Таня пожала плечами.
– Ну и что из этого?
Василий даже присвистнул от удивления:
– Как это что? Ты хочешь сказать, что ему будет все равно?
– Более или менее. Я и у себя в городе не только с ним хожу, да и его не контролирую – с кем и куда пошел...
Василий озадаченно посмотрел на нее, покрутил головой:
– Ну и порядочки у вас...
– У кого это у нас?
Он явственно увидел в ее глазах какое-то легкое пренебрежение и буркнул:
– У интеллигентов, у кого же еще.
Таня засмеялась.
– При чем тут интеллигенты? Речь идет об элементарном уважении друг к другу, о доверии...
«Таким, как ты, только и доверять», – чуть было не сорвалось у него, но он вовремя спохватился.

Залив Терпения - Бондаренко Борис Егорович -> читать дальше


Отзывы и коментарии к книге Залив Терпения на нашем сайте не предусмотрены.
Полагаем, что книга Залив Терпения автора Бондаренко Борис Егорович придется вам по вкусу!
Если так окажется, то можете рекомендовать книгу Залив Терпения своим друзьям, установив ссылку на данную страницу с произведением Бондаренко Борис Егорович - Залив Терпения.
Возможно, что после прочтения книги Залив Терпения вы захотите почитать и другие книги Бондаренко Борис Егорович. Посмотрите на страницу писателя Бондаренко Борис Егорович - возможно там есть еще книги, которые вас заинтересуют.
Если вы хотите узнать больше о книге Залив Терпения, то воспользуйтесь поисковой системой или Википедией.
Биографии автора Бондаренко Борис Егорович, написавшего книгу Залив Терпения, на данном сайте нет.
Ключевые слова страницы: Залив Терпения; Бондаренко Борис Егорович, скачать, читать, книга, произведение, электронная, онлайн и бесплатно
Загрузка...