Баллард Джеймс Грэм - Эндшпиль http://www.libok.net/writer/4166/kniga/32182/ballard_djeyms_grem/endshpil 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Здесь выложена бесплатная электронная книга Русалка автора, которого зовут Ворскла Михаил Васильевич. В библиотеке АКТИВНО БЕЗ ТВ вы можете скачать бесплатно книгу Русалка в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB или же читать онлайн книгу Ворскла Михаил Васильевич - Русалка без регистраци и без СМС.

Размер архива с книгой Русалка = 26.75 KB

Русалка - Ворскла Михаил Васильевич -> скачать бесплатно электронную книгу



Аннотация
Бесконечная поэзия украинской природы, ее глубокая тайна, пропавшая в ее объятьях детская душа. Напрасно пытаться ее спасти, спасенья нет. Музыка слов, и печаль среди смеха.

РУСАЛКА
1
Никто не знает, какая ты; как прекрасна ты, изумительная. Никто не знает. Чистого снега чистота и свет молодого месяца – ты, невинная. Ты красавица, и равных тебе нет, твои линии спокойные, плавные, твои пологости и возвышения с ума сводят. Шепот зеленых локонов на плечах – любовная песня. Чарующая! Никто не знает, какая сила таится в тебе. Никто не знает. Как умеешь ты похищать сердца. И мое сердце давно похищено, давно, и я не могу уже без твоих ласк, без дыхания твоего ветра. Мне невыносима, смертельна долгая разлука. Как страшна ты. Я прикован, я никуда без тебя. На колени упасть, и припасть, и распластаться, и плакать горько и счастливо. Только эти линии и шелесты, только эти зеленые убранства. И петь над тобой, когда ты спишь, и смотреться в твои зеркала. Поцелуй же меня, целуй, земля моя!
Широким полем колышутся подсолнухи и, уменьшаясь, сбегают под уклон яркими очами, – тысячами, – толпясь, и сливаются в желто-зеленое море. Прерываются пшеницей, и горят за ней еще ярче – другим полем, и колышутся непрерывно, и звенят. За ними холмы и дальние горизонты видны. Твои горизонты. Ах! Закружиться и упасть, подстреленным. Голубые, юные равнины. Ломаются белоснежные как сахарные головы облака и лелеют твои равнины прохладными тенями. Ты здесь, ты рядом, и твое тепло, и твои тайны. Твои, увенчанные искренними венками тайны, твои ревнивые глубокие тайны. И спрятанные от постороннего взгляда пугливые вербы, и отражения их, небывалые, в утренних водах. Прими же меня и не отпускай, не отпускай никогда, земля моя!
~
Запылила дорога в полях. Это появился мотоцикл с коляской и, подпрыгивая, тащился, оставляя за собой молочно-мутный расходящийся хвост пыли. В нем сидели неизвестные, довольно упитанные: двое на сиденье и какой-то устало повалившийся в коляске. При каждом ухабе они взлетали с мест и тяжело грохались обратно, а мотоцикл только-только не крякал при этом. Куртки по колено, шлемы в грязи, – ничего не разобрать: куда и зачем едут? И ничего было не расслышать из-за ужасного шума.
Долго неслись по полям, сворачивали к оврагу, переезжали большую лужу посреди дороги и с ревом взбирались на высокую гору. Там, в мельканье начавшихся дворов, разгонялись по селу и глушили мотор у зеленых с забавными узорами ворот, где растет толстый белый тополь, где лавочка, и где гуси попрятали головы под крыло.
Сняли шлемы, и выяснилось, что это сваты, Павло Андриевич и Венера Тарасовна Убейвовки, приехали на именины к Гарбузам с мешком ячменя в подарок. А именины были как раз у батька. Отряхиваясь, сваты сходили на землю и приближались к калитке, а Павло Андриевич даже мимоходом прочитал надпись на воротах: «Осторожно, собака!» Они не хотели до поры оглашаться и, желая сделать сюрприз, вели себя как только возможно тихо. Павло Андриевич бесшумно отворил калитку и, запустив вперед ногу, ступил всем своим центнеровым весом. И раздался душераздирающий лай. Оказывается, Павло Андриевич наступил на что-то мягкое.
Ведь написано же: «Осторожно, собака!» – послышалось сердечное восклицание.
Мы уже и осторожно.
Осторожно. Перевели совершенно пса, всего отдавили. Рябочку мой, ты живой? Рябко? – показывался сердитый батько в тренировочных штанах. Но, увидав, что приехали сваты, вдруг переменялся:
– Павло Андриевич! Венера Тарасовна! Это вы! Что же вы сразу не выкрикнули, что это вы? Катерина! Иди посмотреть, кто тут у нас, – окликал он маму. – Катерина!
– Что ты, нелегкий, шумишь! – осекла она его из летней кухни.
– Да, да, – переходил на шепот батько, – нужно не шуметь. – Но его так и распирало от радости. – Как добрались? Венера Тарасовна, вы не утомились? Дайте я вам что-нибудь поднесу.
– Да, пускай.
– А что случилось? – тоже шепотом спросил сват.
– Оксанка малыша спать укладывает. Не разрешено даже дышать громко.
– А – а – а. Здравствуйте, Катерина Ивановна.
– Святый боже, – всплеснула руками, выходя на двор, мама, – а мы вас и не ждали в это время. Что же вам помочь?
– А ничего не надо. Только вот мешок, Петро Михайлович, ячменя, как бы из коляски извлечь.
– А это мы без труда. Хлопцы! – возвышал голос батько.
– Не ори ты, – одернула его снова мама.
– Цыц. Я сам знаю, когда орать, а когда нет. Ванько! Где ты есть? Давай быстро за мешком. Сашко!
Хлопцы не являлись. Но вместо них на крылечке хаты вырастала как из-под земли Оксана со страшными очами и длинным прутом, которым обыкновенно отхлестывала петуха, нарочно прибегавшего попеть под окнами, где спит малыш. Вся птица на заднем дворе притихла.
– Сколько можно вас просить! Я же укладываю!
– Да ведь это мы, доченька, – твои батьки приехали, – сказала Венера Тарасовна.
– Приехали и сразу в крик. Тихо мне тут!
И исчезла. Потому что, когда Оксанка укладывает малыша, все живое лучше умри!
– Ну, пойдемте, пойдемте за ворота, – трогал нежно за плечо Павла Андриевича батько и увлекал Венеру Тарасовну за талию. – Тут не свободно для разговора. Пойдемте. Венера Тарасовна, вы еще увидитесь с дочкой, и поцелуетесь, не переживайте. Вот дайте ей лишь утихомирить хлопчика. Вот позвольте ей. Где бес носит этих Ваньку с Сашком?
Прибегали Ванько и Сашко, переносили мешок в плотню, вынимали из коляски помидоры, яблоки, чеснок, сливы, три кабачка, два круглых черных хлеба и совершенно ее опорожняли. Батько только руками разводил, не понимая, почему сваты прибыли мотоциклом, а не машиной, и что случилось с их машиной. Павло Андриевич, откашлявшись, пояснял, мол, всему виной коленвал, хотя он лично в этом сомневается. Но имеется такой специалист, у них в городе, и притом знакомый, которому стоит только завести двигатель и понюхать, чем пахнет в воздухе, как сразу осеняет истинная причина неполадки. Батько замечал, что в гробу он видел таких специалистов и что он хоть сейчас готов ехать мотоциклом к Павлу Андриевичу в город, чтобы вывести проходимца на чистую воду. И что причину он уже почти знает наверняка, по одним только описаниям Павла Андриевича, и даже воздух нюхать нет надобности. Павло Андриевич охотно верил, а батько говорил, что это даже смешно – всю вину сваливать на какой-то коленвал. Но Венера Тарасовна их прерывала и просила прекратить уже про машину, раз и так они, слава богу, доехали. Она распускала волосы и хвалилась маме, что немножко похудела в последнее время, и что совсем скоро они отбудут с Павлом Андриевичем в Грецию на заработки. А Оксанку с Николаем и малышом пустят к себе пожить и присмотреть за хозяйством. «У нас теперь в продаже появились такие крема», – замечала между прочим Венера Тарасовна, – «идеально приводящие кожу в гладкое состояние. И самое замечательное, что существует выбор для каждой части тела и на каждое время суток. У меня есть при себе нарочно два тюбика». И маме хотелось вдруг поскорей познакомится поближе с этими тюбиками. «Пойдемте, Венерочка, в хату», – уводила она сватью, – «по-тихому, в нашу спальню». Сват и батько, оставшись одни, не находились сразу, что сказать, и только напускали друг на друга волны положительного магнетизма. И как будто перемигивались, нечто замышляя. «Петро Михайлович», – говорил сват, – «У вас, я сужу по лужам, тоже дождь был?» «Прошел утром», – отвечал батько, почесывая под мышкой. «И у нас, в городе, побрызгал», – добавлял сват и замолкал. А в действительности это означало: «Уж мы посидим сегодня, Петро Михайлович?» – «А то как же, Павло Андриевич, непременно посидим!» Толстый, ветвистый тополь над их головами шевелил мохнатыми руками и как будто тоже желал, чтоб его послушали. Он стал сыпать листьями, и шуметь, и батько решил, что пора накрывать на стол, покуда погода опять не испортилась. Из посадки, встававшей высокой твердыней за соседскими усадьбами, понимающе кланялись тополю и шумели его братья. Они растревожились, и даже иволгам и сойкам стало не просто удерживаться в глубине крон, и те вылетали с криками на простор и снова ныряли в зеленые волны.
Спешно под яблонями расчистили место, снесли лавки и стулья, составили из нескольких маленьких столов один большой и рассаживались. Разрешено было шуметь и громко разговаривать, потому что хлопчик не заснул. Но батько заявил, что они бы с Павлом Андриевичем и так бы вели себя вольно, потому что без веселья праздник лишается всякого смысла. Какое-то безобразие выходит, а не именины. Павло Андриевич поддержал. Брались за рюмки и выпивали за здоровье батька. Венера Тарасовна весьма художественно говорила про его положительные качества, предлагала крепить дружбу, правда, каким образом, не уточняла. Выпивая горилку, она морщилась, и просила наливать теперь себе только сладкую наливку. Гости склонялись над тарелками, и наступала минута затишья.
– Кушайте, дорогие сваты, кушайте, – приговаривала участливо мама, следя за движением блюд, – у нас небогатый стол в этот раз, ничего диковинного нету, но уж что есть.
Но это она скромничала: от тарелок, мисок и полумисков рябило в глазах. Из кастрюль на кухне так и жгло паром. Латки дышали кроликами и свиным гуляшом, а бутылям и бутылочкам с наливками и горилкой вообще не было счета.
– Да, у нас без выдумок, – подхватывал батько, – без салатов этих из морских пауков и какого-нибудь там китайского бурьяну. У нас борщ, так борщ. Я вот его со сметаной люблю, с цыбулькой зеленой, и чесночку мелко посечь, и укропом покрошить. Правда, Павло Андриевич? Его даже москали «первое» называют. То, Венера Тарасовна, его первым и следует есть, потому что среди прочих блюд борщ – блюдо первое.
Венера Тарасовна внимательно слушала, хотя ей конечно предпочтительнее сейчас было бы наминать какую-нибудь «мимозу» или «селедку под шубой», да и от «морского паука», искусно приготовленного она бы не отказалась.
– Ну, – продолжал батько, плюхнув горилки свату и себе в чарки, – давайте по второй за Павлов. За Петров мы пили, а у Павлов ведь сегодня также именины. – И выливал отчаянно под усы горилку. – Павло Андриевич, не стесняйтесь, съели тарелку, просите следующую, у нас борщу наварено на целую роту, всем хватит.
– Нет, Петро Михайлович, – отвечал сват, – я, с вашего позволения, за кролика возьмусь.
– А когда так, то пожалуйста. Там выберите пожирней кусочек. – Ванько, помоги Павлу Андриевичу! – И подливой, подливой его накройте.
Батько необыкновенно тепло ухаживал за сватом. Чуть заметив, что у того в тарелке образовывается просвет, командовал, что бы просвет немедленно засыпали чем-нибудь новым. Это у него повелось со свадьбы, с самого их знакомства.
– Вы какую горилку предпочитаете, Павло Андриевич? – спрашивал между прочим батько.
– Я, чтобы строгая была.
– Это как?
– Ну, когда вдруг. А потом, чтоб обволакивала и как малыша в люльке баюкала.
– Поэтически выразился, – усмехнулась сватья. – Гадость такая, что и в рот не взять.
– Нет, красиво, красиво.
– А я свою, – отрезал батько.
Что еще прекрасней придумаешь? – застолье, родственные души, горилка, закуска удачная и неторопливая беседа. Можно рассуждать на многие темы. Сваты виделись не часто, но очень трепетно относились друг к другу, делились переживаниями, пересказывали новости. Мама всегда находила поддержку в Венере Тарасовне и дельный совет, а батько вообще не представлял праздника без Павла Андриевича. Ему без него неуютно как-то было, как-то неинтересно. Голубцы казались пресными, горилка горькой, на вареники и смотреть не хотелось. То ли дело с Павлом Андриевичем.
– Павло Андриевич? – интересовался, запуская в рот кусок копченой грудинки, батько.
– Да.
– Вы уже приобрели мобильный телефон?
– Который?
– Мобильный.
– Обязательно, – отвечал сват, высасывая мозги из костей. – Без этого теперь никоим образом не проживешь.
– Так необходим? – удивился батько.
– Жизненно важен.
– Вот я вам бутерброд с грудинкой приготовил, попробуйте, это мой кум коптил.
– Ага.
– А не покажите ли? – попросил деликатно батько, – Столько слышал, а потрогать не удавалось.
Но сват пожал плечами:
– Забыл дома, как нарочно. Всегда при мне, а сегодня позабыл.
– Ну, ничего, – утешал свата батько. – Выпейте тогда вот этого, изумитесь, какая мягкость и аромат.
Для батька будто не столь важен был предмет разговора, как сама возможность пообщаться с Павлом Андриевичем. А Павло Андриевич ценил и тоже, как говорится, способствовал. Мама видела, что батько доволен, и, улыбаясь, со спокойной душой слушала, что рассказывает ей о всяких тонких предметах Венера Тарасовна. У Венеры Тарасовны в запасе много было интересных тем. Так отмечание у них приятно проистекало, без каких-либо эксцессов и огорчений.
Но не долго счастье длилось. Вскоре подъехал сын Николай, оставив свой грузовик за воротами, и позабыл затворить калитку. Батько подметил это, но уж решил про себя, что, может быть, сегодня пронесет. Но ничего не пронесло. Тотчас в калитке вырисовалась соседка Перелазиха и, болтая всякую оправдательную ересь, стала подвигаться вглубь двора, а через минуту уже трескала карасей в сметане за столом. Потом в калитку, якобы непреднамеренно, занесло Репьячиху, мамину приятельницу, которая, впрочем, и косому столбу на ромодановской дороге была приятельницей. Она показывалась на одну секунду, с тем, чтобы тут же бежать за Березкой, своей кумой, которая, дескать, ничего о сегодняшних именинах не знает и даже не подозревает. Батько позволял ей подобное поведение, после некоторых рассуждений, раз уж праздник. «Пускай уж приходят», – думал он и поворачивался к Павлу Андриевичу. Брались за рюмочки и пили, и чудно это было, как в них, маленьких, поигрывали и преображались цветным стеклом мягкие солнечные лучи, проникавшие сквозь яблоневые заросли. Те лучи бродили наугад по праздничным рубашкам и платьям, по стенам сараев и заборам, по редкой траве за хатой, куда нападало спелой шелковицы, по цементным дорожкам, крошащимся по краям.
Через час – полтора двор у Гарбузов был полон народу. Не хватало мест для сидения. Все проходящие улицей неминуемо попадали на праздник и чувствовали себя совершенно как дома. Сбивались в отдельные компании и даже позабывали, что за причина веселья и кого чествуют. Шумели, не стесняясь, курили, доедали угощения. Соседи за заборами говорили: «Именины у Гарбузов хорошо празднуют». Перелазиха, окруженная жадными до сплетен слушателями, рассказывала о бесчинствах цыган в округе, то есть, что у них нет ни капли совести и что одурачить и обокрасть кого-нибудь для них, как для нас выпить квасу. Вот, дескать, вчера, как раз и обманули несчастную женщину на краю села, возле старого магазина. Запудрили ей мозги каким-то непостижимым образом, какой только они знают, и та сама, собственными руками, вынесла им последние сбережения. И еще благодарила вдогонку, за то, что, мол, освободили ее от груза, камень с души сняли. Репьячиха подтверждала, и заверяла, что все так и было, будто кто-то спрашивал ее подтверждения. А Березка, смеясь в лицо Перелазихе, объявляла, что это просто сказки для малышей, а ей известны случаи, от которых волосы на голове шевелятся, но она не станет их пересказывать из сострадания к гостям, чтобы гостям, когда разойдутся по домам, спокойнее спалось ночью. Чего стоят только истории о бандах, орудующих в электричках и склоняющих слабохарактерных к игре в карты. И мужчин, и женщин, и даже тех, кто эти распроклятые карты и в руках за всю жизнь ни разу не держал. Для начала несчастному позволят выиграть, чтобы вызвать азарт и жажду денег, а после, будьте спокойны, отделают так, что и родная мама не узнает. Обберут дочиста, разденут и выкинут на неизвестном полустанке, откуда добраться до приличного места не на чем. Где автобусы не ходят, а жители, попрятавшиеся в свои хаты, не открывают ни за что, боясь воров и охотников за цветными металлами.
Батько слушал, кисло скривившись, и хотел было поспорить, но передумывал.
– Вы не игнорируйте холодец, – обратился он к свату, – его беспрепятственно можно и после кролика с картошкой и после голубцов. Его куда угодно можно добавлять.
– Спасибо, Петро Михайлович, я непременно воспользуюсь.
– И что у вас там в городе, – интересовался вдруг батько, – лучше жизнь, чем у нас на селе?
– Да такое же безобразие.
– Ну, уж хуже быть не может.
– А вот вообразите, – оживился Павло Андриевич, – может. Теперь не сразу и придумаешь, кому сносно живется.
– Ворью, вот кому.
– Это безоговорочно. Ну, а среди хороших людей?
– Да таких и не осталось.
– Остались, – уверял Павло Андриевич, – есть еще. Теперь главное, чтоб работа была, хоть какая, хоть свиньям рыла вытирать, но чтоб с жалованьем.
– Вот чертовщина, – расстроился батько, – Как жили! И нужно было развалить. И нужно было разрушить. Вот компотом запейте, Венера Тарасовна. Сашко, налей-ка в кувшин еще компоту, а ягоды высыпь утятам. Скоро газ к нам будут рыть. Так вот, посчитать, – сумасшедшие деньги требуют за установку. Трубы протянут, а газ могут и не пустить. Могут перекрывать краник, когда им того будет нужно. Заходи, заходи, Иван Петрович, – обратился батько к старичку, заглядывавшему во двор, – Выпьем за твоего батька покойного. Ты же Петрович. Не стесняйся.
– А до вас можно, – робко спрашивал старичок.
– Можно, можно, только калитку закрывай.
Старичок входил, и робость его как рукой снимало. Усаживался уверенно он за стол, будто с пеленок его знал, будто детство он провел в этом дворе, и каждая травинка ему была знакома.
– А какие у вас хлопцы молодцы, – решала сменить тему Венера Тарасовна, потому что батько уж как-то не по-праздничному хмурился, и усы его стали раскручиваться, а еще потому, что любила молодежь и в особенности хорошо сложенных загорелых хлопцев. – Посмотреть, одно загляденье: высокие, осанистые. Были бы у нас с Павлом Андриевичем еще девчата, всех бы за ваших хлопцев поотдавали.
Мама улыбалась. А батько – ничего.
– Только что-то самого меньшего, Дмитрика, не видно. Как приехали, не видели его.
– А ему с нами не интересно, – сделался еще мрачнее батько. – Ему милей, там где лес темней.
– Да что ты болтаешь, старый, – толкнула его локтем мама. – Пастушок он у нас, череду сегодня пасет.
– Что ж в праздник? Нужно было его отговорить.
– Разумный он у вас хлопчик, – хрустел карасем Павло Андриевич, – книжки любит читать. Рассуждения придумывать.
– Уж не знаю, о каком разуме вы толкуете, – возражал, подкручивая усы, батько, – ведь у него не пойми что в голове. Чепуха одна. Поставишь работу исполнять, все переврет, понаделает шкоды. Заглядится на бабочку или на кузнечика какого-нибудь крылатого. А то и просто в небо уставится. Ведь ему до всего есть дело, кроме работы, до всякой чепухи. Что из него вырастет? К труду нужно приучаться, чтоб ледащем не быть, а он от труда уклоняется.
– Может быть, какой-нибудь творческий толк от него будет?
– Какой?
– Творческий.
– Какой к бесу творческий!
– Нет, Петро Михайлович, вы не правы в этом пункте, – обтер пальцы об рушничок сват, – Сколько у нас прекрасных было: всяких артистов, художников этих, которые там поют, сочиняют.
– А кто его кормить будет, певца? Я не стану. Здорового такого дармоеда. Да и то сказать, там тоже трудиться следует, чтоб сочинить что-нибудь. Тоже труд необходим.
– А сколько ему уже?
– Пятнадцать исполнилось, – любовно сказала мама.
– Совсем козак.
– И в кого он уродился, – удивлялась сватья, – все у вас кареокие, черноволосые, все как на подбор. А он иной. И как это он такой чудной у вас получился?
Открывал рот и Иван Петрович, чтобы добавить свое, но оказывается, это он просто хотел потянуть с тарелки кусок кровяной колбасы и нацеливался уже в нее вилкой.
– Может быть, какой-нибудь другой нации подмешалось? – осторожно предположил Павло Андриевич.
– Да вы что, какой это другой? – вскипел батько. – У нас все чистокровные козаки. Разве и есть где-нибудь кацап или лях, но это ничего не портит.
– Да я так, предположительно.
И что это за Дмитрик такой, что так много о нем судачили гости, с некоторой даже в голосе симпатией? Рассказывали, волосы у него белые и легкие как пух, очи светятся и отдают несколькими оттенками сразу: и голубым, как небеса, и серым, как рябь на водах, и изумрудным, как листва на весенних посадках. Замечали, что еще с ранних лет удивлял он родных странностью, смелыми рассуждениями и ангельским видом. Гадали, что же выйдет из него такое в будущем. Верили, что должно что-то получиться необыкновенное, но это-то и пугало. А пуще других беспокоился батько, потому, может быть, что неудержимо любил его.
День клонился к вечеру и вдруг все обернулось червонным золотом. Воздух сделался чистым, как кристалл, и в косых закатных лучах высвечивались рои мух-журчалок. Много было выпито и съедено, а еще больше переговорено, и гости, откинувшись на стульях и лавках, пребывали в ожидании чего-то завершающего. Чего-то такого, чего еще не доставало. Откуда-то снизу, чуть не от самой земли, загудело наконец плавно и негромко, – то старший, Николай, запевал сильным голосом:
Їхав, їхав козак мiстом,
Пiд копитом камiнь трiснув.
Да раз, два…
И все, как по уговору, дружно подхватывали, и раздавалось звеняще по селу и дальше, по окрестным лугам и балкам, где засели рыбаки над тихими волнами, где в неверном зеркале отражались растянувшиеся над тростниками пылящие стада:
Пiд копитом камiнь трiснув.
Соловейко в гаю свиснув.
Да раз, два…

2
Стемнело. Небо сделалось густо-синим с хрустальной россыпью звезд по всему куполу. С полей, подступивших как будто бы ближе, доносилась необыкновенно сладко пахнущая прохлада. Неслышно стал вползать на улицы туман. У Гарбузов закончился праздник, и гости разошлись. С Иваном Петровичем еле распрощались, так не хотел он возвращаться домой. Сватам были устроены прекрасные спальные места в отдельной комнате, а Венере Тарасовне еще и теплая ванна для полной комфортности. Дмитрик пригнал корову и скрылся вместе с братьями в хате. И только батько с Павлом Андриевичем продолжали заседать на дворе под яблонями и никакие уговоры, ни угрозы, не могли их поколебать. Молча они сидели за вытертым столом и таращили очи во мрак.
– Вам налить еще чарочку, Петро Михайлович? – спрашивал наугад, не зная в какую сторону и обратиться, сват.
– Не могу, – растягивал тяжело батько.
– Я бы налил, так где ж ее нелегкую разглядишь? Вот как слепое кошеня, не вижу и ладоней своих.
– Не могу, – твердил одно батько, – я с тем смириться не могу.
– Да вы смиритесь, Петро Михайлович.
– Нет.
– Да уж смиритесь, что вы, ей-богу.
– Но ведь мне жаль его, жаль. Пропал, совсем пропал хлопец.
– В такой темноте всякий пропадет. Да. У нас вот в городе подобной темноты… Так вы о хлопце снова? Э, возвратится он, вот увидите, возвратится.
– Нет, не возвратится.
– Возвратится. Что вы, ей-богу!
Батько вздыхал, точно хотел подчеркнуть, что никаких надежд на возвращение уже не осталось:
– Он теперь все больше по лесам. Засиживается допоздна. Не на месте голова у хлопца, понимаете?
– А то ему, Петро Михайлович, – резонно подметил Павло Андриевич, – необходимо прута дать, для воспитания,
– Но что ему делать там одному?
– Где, прошу прощения?
– С раннего утра, без обеда, без ужина.
– Без ужина? – удивился сват.
– У нас ведь село, Павло Андриевич, небольшое, а вокруг все поля, все балки, места дикие, безлюдные. Деревья и травы со всех сторон подступают.
– Скажите на милость. А что и товарищи с ним не ходят?
– Не ходят.
– Тогда не знаю, чем помочь, – и Павло Андриевич издал какой-то звук, выражавший, вероятно, полное недоумение.
Поднимался легкий ночной ветер и ласкался к яблоням, и забирался к ним в кучерявую темную листву. Проявлялся тополь в вышине ровным шелестом, а вокруг него пропадали и снова возгорались искрами звезды. Собаки почти все поумолкли по селу, и только одна где-то на самом краю его нехорошо тявкала.
– Послушайте, Петро Михайлович, – заговаривал после долгого молчания сват, – а не влюблен ли?
– Точно! – сверкнул белками глаз батько, – влюблен!
– Я так и думал, – обрадовался Павло Андриевич, – в какую же девку?
– Но не в девку.
– Как, не в девку?
– Хлопцы пересказывали, что не в девку.
– В старуху, что ли?
– Нет.
– Кто ж остается?
– Я бы сказал, Павло Андриевич, так вы не поверите.
– Я поверю, Петро Михайлович.
– Нет, не поверите.
– Вот увидите, поверю, – убеждал Павло Андриевич батька. – Не даром мой шурин газету «Аномалия» издает. Я чему угодно готов верить. Смело говорите.
Но батько вместо того зажег спичку и прикурил, и осветил вопрошающее лицо Павла Андриевича.
– Петро Михайлович, не мучайте, скажите.
– Не скажу.
– Что же мне сделать для вас, чтобы вы сказали?
– Пообещайте, что поверите.
– Вот пускай у меня все четыре колеса за раз проколются.
– Это тяжелая клятва, лучше выберите иную.
– Я готов на все идти ради вас.
– Так хотите узнать? – пускал дым батько.
– Петро Михайлович!
– Так знайте! – и батько наклонился к самому уху свата.

Русалка - Ворскла Михаил Васильевич -> читать дальше


Отзывы и коментарии к книге Русалка на нашем сайте не предусмотрены.
Полагаем, что книга Русалка автора Ворскла Михаил Васильевич придется вам по вкусу!
Если так окажется, то можете рекомендовать книгу Русалка своим друзьям, установив ссылку на данную страницу с произведением Ворскла Михаил Васильевич - Русалка.
Возможно, что после прочтения книги Русалка вы захотите почитать и другие книги Ворскла Михаил Васильевич. Посмотрите на страницу писателя Ворскла Михаил Васильевич - возможно там есть еще книги, которые вас заинтересуют.
Если вы хотите узнать больше о книге Русалка, то воспользуйтесь поисковой системой или Википедией.
Биографии автора Ворскла Михаил Васильевич, написавшего книгу Русалка, на данном сайте нет.
Ключевые слова страницы: Русалка; Ворскла Михаил Васильевич, скачать, читать, книга, произведение, электронная, онлайн и бесплатно
Загрузка...