Загрузка...
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– Похоже, что вам известно все о моей семье, включая и то, что мой отец очень богат. Между прочим, он разбогател на запчастях для автомобилей.
Эннис была хорошей актрисой, и только благодаря этому ей удалось не покраснеть от смущения.
– Рада за вас, – ласковым голосом ответила она.
– И он дал мне денег на мое обучение. Вы хотите еще что-нибудь узнать обо мне? – ехидно спросил Рив.
Эннис еще выше вздернула подбородок. Будучи ростом пять футов шесть дюймов, она считала, что от высоких мужчин одна головная боль. А от этого красавчика, как она поняла, стоит ждать головной боли в прямом и переносном смысле слова! Остальные члены труппы, затаив дыхание, ждали взрыва, а Рив гадал, как будут выглядеть эти сияющие золотистые глаза, пресыщенные после ночи страстной любви?
Эннис не обратила внимания на внутренний голос, подсказывавший ей, что она должна извиниться перед ним. Извиняться перед… ним? Никогда в жизни! Вместо этого она надменно сказала:
– Да. Вот еще что. У вас есть сценарий, который вы надеетесь продать в эти выходные?
Теперь наступила очередь Рива использовать все свои актерские способности. Нужно сделать так, чтобы его не выдало выражение крайнего удивления. Потому что, честно говоря, Эннис удивила его. Рив действительно надеялся продать во время конференции свой сценарий одному из литературных агентов. Но не собирался признаваться в этом. Лучше он перенесет все мучения ада, чем признается в чем-нибудь этой золотоглазой мегере! Рив позволил себе изобразить лишь надменную, насмешливую улыбку. Потом он повернулся и, оставив раздраженную Эннис, направился к Рею Верни. При этом он спиной чувствовал ее пронзительный взгляд.
Какая острая на язык, злобная… и какая красивая, умная, интересная женщина…
Глава 3
Студентка второго курса Фредерика Делакруа открыла тяжелую дубовую входную дверь школы Рескина и оказалась в небольшом помещении с гладкими голубыми стенами и еще двумя дверями, ведущими в холл, облицованный черно-белой плиткой. Она остановилась, мельком взглянув на новую экспозицию – работы какого-то фотографа. Затем по широкой лестнице Фредерика быстро поднялась на второй этаж и заглянула в студию, чтобы посмотреть, есть ли там кто-нибудь. Никого не было. Сейчас половина десятого, а большинство ее товарищей-художников встают поздно. Фредерика поднялась на третий, последний, этаж, где у нее было маленькое рабочее пространство, которое она делила еще с тремя коллегами.
Фредерика открыла свой мольберт. Она откинула с лица вьющиеся длинные каштановые волосы и стянула их лентой на затылке. Надевая рабочий халат, пахнущий льняным маслом, девушка внимательно рассматривала свою незаконченную картину. Фредерика казалась выше своих пяти футов восьми дюймов, вероятно, потому, что была очень тоненькой и стройной. Ей было всего двадцать лет, но держалась она уверенно, как взрослая женщина, хотя россыпь веснушек на переносице дерзко напоминала о ее юном возрасте. Мужчины находили такое сочетание неотразимым. Но Фредерика не замечала мужского внимания.
С пяти лет она увлекалась рисованием и мечтала стать известным художником. Повзрослев, Фредерика стала понимать, что ей придется пробиваться в мире искусства, где, как правило, известными становятся мужчины. Поэтому у нее не было времени на то, чтобы заниматься такими чисто женскими вещами, как стильные прически, модная одежда, косметика или мужчины. Многих женщин раздражало, как она носит старый рабочий халат – будто это модель от модного кутюрье. Ее кожа, нежная, чуть смугловатая, не нуждалась в косметике. Вьющиеся волосы золотисто-каштанового цвета могли бы сделать рекламу любому средству по уходу за волосами.
Сейчас Фредерика не замечала ничего, кроме своей работы. На картине был изображен запущенный дом в бедном районе. На переднем плане бампер старой машины, спутниковая тарелка на стене соседнего дома, кошка на крыльце. Картина была еще не закончена, но даже дилетант мог бы сказать, что написана она чрезвычайно хорошо. Черно-белая кошка – Фредерика как раз занималась тем, что рисовала ей усы, – была так реальна, что, казалось, было слышно, как она мурлычет. Гибкое тело, мордочка были такие… кошачьи. Прошел час, прежде чем Фредерика отошла от картины, посмотрела на нее, размышляя, все ли действительно хорошо, или она себя просто обманывает. Она сняла халат и взглянула на часы.
Была пятница. В этот день преподаватель с ней не занимался, и до понедельника она была свободна. Фредерика легко сбежала вниз по лестнице. В холле ее остановил студент-первокурсник Тим Грегсон. Глаза его засияли. Он был хорош собой и знал об этом – темные волосы, серые глаза и ослепительная улыбка.
– Привет, красавица!
Фредерика улыбнулась ему.
– Не хочешь пойти со мной в новый джаз-клуб? – спросил он, быстро подходя к ней.
Девушка поспешно отступила назад.
– Нет, спасибо! Дела, – ответила она.
Фредерика отправилась в колледж Беды Достопочтенного. Этот старинный колледж располагался недалеко от колледжа Св. Джайлза. Как и во всех колледжах Оксфордского университета, помимо столовой, библиотеки, залов отдыха и церкви, здесь были и жилые помещения для студентов и преподавателей. Направляясь в свою уютную комнату с прекрасным видом на ухоженный сад, Фредерика улыбалась. Жизнь была прекрасна! Все складывалось как нельзя лучше. Предварительные экзамены она сдала легко, и у нее не было ни малейшего сомнения в выборе будущей профессии. Ее наставник также был уверен: Фредерика Делакруа – несомненный талант.
Девушка собрала небольшую сумку со всем необходимым и, поскольку день был прекрасный, решила пройти к железнодорожной станции пешком. Она родилась и жила в маленькой деревне Кросс-Киз, в Глостершире, на вершине Котсуолдских холмов. Это место было просто создано для работы на натуре. Поезд пришел вовремя. Когда Фредерика вышла из вагона, был час дня.
Поднимаясь по узкой тропинке, усеянной коровьими лепешками, она с радостью заметила, что ласточки уже прилетели. «Дом радуги» – дом, в котором сменилось уже несколько поколений Делакруа, – находился на окраине деревушки Кросс-Киз и был крепким, приземистым жильем основательного деревенского джентльмена. Отец Фредерики, Джеймс Делакруа, адвокат, был последним из рода Делакруа. Сердце Фредерики радостно забилось, когда узкая деревенская дорожка сделала последний поворот и она увидела свой дом и сад. Ее мать, умелый садовод, содержала сад в безупречном состоянии.
Фредерика знала, что когда-нибудь выйдет замуж и у нее будет своя семья. Но пока что у нее не было даже любовника. Фредерика вошла в калитку и направилась по дорожке к дому, глядя на окна спальни на втором этаже. Она мечтала об этой угловой комнате – много окон, много естественного света, – в комнате было солнечно и утром, и после обеда. Из спальни получилась бы отличная студия. Теперь, когда отец наконец поверил в то, что она будет художником, нужно убедить его отдать ей эту комнату.
– Фредерика, дорогая! Я не знала, что ты приедешь на эти выходные!
Голос матери прозвучал из-за большого куста благоухающих белых пионов. Донна Делакруа, стоя на коленях, боролась с непокорными сорняками. Она поспешно поднялась на ноги и обняла дочь.
– Ты голодна?
– Да, пожалуй, – сказала Фредерика, идя за матерью через прохладную, облицованную терракотовым кафелем деревенскую кухню.
Она поднялась наверх, в свою комнату, чтобы распаковать вещи и умыться, а когда спустилась вниз, чайник уже весело кипел.
После обеда Фредерика была предоставлена самой себе. Она немного посидела в маленькой, но хорошо подобранной библиотеке, а затем гуляла в дальнем конце небольшого участка земли, принадлежащего ее отцу, где росли душистые разноцветные гиацинты. Когда она вернулась, часы на церкви пробили пять. К ее удивлению, машина отца уже стояла перед домом.
Войдя в кабинет, Фредерика увидела Джеймса Делакруа. Он сидел в своем любимом кресле, покуривая трубку.
– Фредди! – горячо приветствовал он любимую дочь, ожидая и получив объятия и поцелуй в щеку.
– Папа! – Фредерика стояла, склонив голову набок. – Ты рано вернулся.
Джеймс покашлял.
– Э… да. Матери нет дома, да?
Фредерика подозревала, что ответ ему известен.
– Да, ее нет.
Джеймс что-то проворчал, посмотрел на свою трубку, посмотрел на дочь, опять заворчал и снова сунул трубку в рот.
– Как дела в школе? – невнятно спросил он.
Он называл ее учебу в Оксфорде «ходить в школу». Сначала он не одобрял выбор дочери, но когда она поступила в престижную школу Рескина, смирился с тем, что ему суждено иметь дочь-художницу. Правда, некоторые из членов ее семьи, гордясь очень отдаленным родством с великим художником девятнадцатого века Эженом Делакруа, в прошлом пробовали себя в живописи, но лишь немногие добились хоть каких-нибудь скромных успехов.
В эпоху королевы Виктории один из предков семейства Делакруа начал коллекционировать картины, а у его потомков это стало пунктиком, и в результате в «Доме радуги» теперь было несколько прекрасных и несколько посредственных картин, но были и такие, которых Фредерика просто стеснялась. В дополнение ко всему среди этой коллекции были картины, написанные членами семьи Делакруа, и большинство из них были просто ужасны.
– Папа, – осторожно протянула Фредерика, – что-нибудь случилось?
Ей хорошо было знакомо это застенчивое выражение его лица.
Джеймс вздохнул.
– Идем со мной, – сказал он, ведя ее в Голубой салон, в котором уже много лет ничто не менялось: хорошая, солидная деревенская мебель, красивые, но потертые бархатные занавеси и типичная для «Дома радуги» коллекция картин – хорошие, плохие и отвратительные. Фредерика заметила пустое место на стене и показала на него.
Джеймс покраснел, что заставило Фредерику с удивлением посмотреть на отца.
– Папа? – довольно резко спросила она.
Джеймс вздохнул.
– Это был Форбс-Райт.
Фредерика удивленно округлила глаза. Форбс-Райт был местным художником, умершим в 1882 году. Недавно им заинтересовались коллекционеры, и, как она считала, по праву. На картине была изображена старая мельница в деревне Кросс-Киз. Это был очаровательный пейзаж с парой лебедей и несколькими довольно прилично написанными ивами.
– Твоей матери я сказал, что ее реставрируют. В августе мы ждем представителей общества по оценке художественных произведений, – с несчастным видом промямлил Делакруа. – Но это не совсем так, – продолжал он. – Я продал картину.
Последние три слова он произнес быстро, как бы ожидая, что за этим последует буря. Но Фредерика была так удивлена, что даже не смогла рассердиться. Существовало негласное правило, что принадлежащие семье произведения искусства не продавались никогда, абсолютно никогда! Джеймс снова покраснел.
– Мне пришлось это сделать, Фредди. Это из-за крыши для кухни. Так много расходов, все сразу. У меня не было выбора.
Фредерика с грустью пожала плечами. Ей нравилась эта картина.
– Ничего, папа, – мягко сказала она. – Очевидно, по-другому нельзя было поступить. – Потом она вдруг резко спросила: – Подожди-ка… ты сказал маме, что ее реставрируют?
Джеймс кивнул.
– Но если она узнает правду…
– Она проломит крышу, – договорил Джеймс, как всегда преуменьшая.
Донна совсем не увлекалась искусством, но ей очень льстила репутация семейства Делакруа как коллекционеров.
– Но она это обязательно обнаружит! – задохнулась от изумления Фредерика. – Кому ты ее продал?
– Некоему Хорасу Кингу. Он затворник, живет в Камбрии. Ходят слухи, что у него обширная коллекция, но никто никогда ее не видел. Он не признается, что приобрел картину Форбс-Райта. Поэтому у твоей матери нет никакой возможности узнать об этом, правда? – улыбнулся Джеймс, пытаясь сам себя обмануть.
Фредерика посмотрела на пустое место на стене, потом в обеспокоенные глаза отца.
– А ты не думаешь, что она удивится, если картину долго не будут возвращать? – спросила она.
Джеймс уставился на свои поношенные кожаные ботинки и покашлял.
– Ну, Фредди… – начал он, умоляюще глядя на дочь. – Я так надеялся, что ты сделаешь для меня копию этой картины.
Глава 4
Фредерика была просто потрясена неожиданным предложением отца.
– Что? – выдохнула она. – Ты хочешь, чтобы я – что?..
Джеймс покраснел, увидев изумленное лицо дочери, понурил голову и снова кашлянул.
– Фредерика, мы ведь не собираемся делать ничего противозаконного, правда? Мы просто сделаем копию, чтобы повесить ее в нашем собственном доме.
Фредерика бросила на него мрачный взгляд.
– Но, папа, я не могу сделать копию!
– Не можешь? – невинно переспросил Джеймс Делакруа. – Я слышал, твой преподаватель сказал, будто ты можешь хорошо рисовать.
Увидев на обычно спокойном лице отца упрямое выражение, Фредерика глубоко вздохнула.
– Вопрос в другом, буду ли я это делать, – твердо сказала она. – Мой ответ должен быть отрицательным.
– Но, Фредди, – умоляюще произнес Джеймс, – мы же не собираемся продавать картину, что же в этом плохого?
Фредерика покачала головой.
– Я не могу ни с того ни с сего начать рисовать картину «Старая мельница и лебеди», – деловито сказала она. – Мне нужны хотя бы ее фотографии…
– Ах, об этом я уже подумал. – Джеймс подошел к бюро и достал несколько фотографий размером с картину Форбс-Райта. – Я сделал эти фотографии, когда мы поменяли страховую компанию. Помнишь? – напомнил он.
– Да, но…
– И вот еще. – Он потянулся за большой книгой размером с кофейный столик.
В ней был помещен другой снимок «Старой мельницы и лебедей» и изложена подробная история этой картины. Форбс-Райт, живший всю жизнь в Глостершире, написал ее в двадцать восемь лет. Он писал быстро, легкими свободными мазками, что было необычно для того времени.
По фотографии будет нелегко уловить его манеру. Только бы ей удалось повторить движения его руки… Фредерика энергично покачала головой:
– Это невозможно. Начнем с того, что мне потребуется холст того времени. И современные краски тоже не годятся.
Но идея фантастическая. Мысль о том, чтобы попытаться это сделать, была чрезвычайно соблазнительна.
– Если ты думаешь, что для тебя это слишком сложно… – сказал Джеймс, небрежно пожав плечами.
Темные глаза его дочери вспыхнули. Потом она улыбнулась и погрозила ему пальцем:
– О нет; не надо меня провоцировать. Попробуй свой психологический прием на ком-нибудь другом. А я этого делать не буду! Кроме того, – продолжила она, – может потребоваться от шести месяцев до трех лет на то, чтобы картина, написанная маслом, высохла как следует.
Джеймс хитро усмехнулся:
– Но твоя мать не сможет догадаться, что она еще влажная, не правда ли?
«Неужели он никогда не сдается? « – подумала Фредерика и сухо произнесла: – Нет!
Джеймс Делакруа вздохнул.
– Похоже, меня ждут крупные неприятности. Твоя мать убьет меня, – взволнованно произнес он.
– Ты не сможешь выставить картину для посетителей, вдруг кто-нибудь из них обнаружит, что это подделка, – сказала Фредерика.
Джеймс хмыкнул:
– Хм, твоя мать чаще всего подводит посетителей к Уильяму Блейку и Анри Руссо. Она может и не заметить, что не хватает Форбс-Райта.
– Ты мог бы сказать, что от рамы откололся кусочек… черт побери! Я не могу подделать картину, – возмутилась Фредерика.
Джеймс тяжело вздохнул.
– Ну что ж, пусть все остается как есть, – согласился он.
Но Фредерика не поверила, что отец так легко сдался. Когда в понедельник утром она садилась в поезд, идущий в Оксфорд, Джеймсу предстояло признаться жене в своем грехе. Но если он надеется, что дочь изменит свое мнение, он ошибается!
Наставник Фредерики наконец ушел в зал гравюр музея Ашмола, и она быстро проскользнула в библиотеку, которая находилась за административными офисами. Это была маленькая комната, где стояло шесть рядов серых металлических полок с книгами по древней истории, искусству и археологии. Девушка без труда нашла книгу о Томе Китинге, знаменитом мастере подделки произведений искусства. Фредерика прислонилась к стене и углубилась в книгу. Вдруг она услышала невнятные разговоры за стеной. Казалось, там собралось много народу. Но она не обратила внимания на это и сосредоточилась на захватывающем описании подделок. Китинг был королем мошенников от искусства и умел полностью перевоплощаться в автора оригинала, мастерски воспроизводя его манеру письма. Во время работы он совершенно отказывался от своего собственного почерка, не оставляя экспертам ни малейших признаков, по которым его можно было бы опознать.
Вернувшись в свою мастерскую, Фредерика вспомнила прочитанную книгу и вдруг почувствовала, как по спине побежали мурашки от восторга. Благодаря Китингу все стало казаться возможным. Ее последняя картина была почти закончена, время было подходящее. Ведь можно по крайней мере попробовать, правда? Да и какая дочь не попытается помочь родному отцу? А если у нее не получится… Нет! Это сумасшествие!
Фредерика стояла, уставившись невидящим взглядом на свою картину, когда внезапно на нее упала какая-то тень. Девушка быстро обернулась, ожидая увидеть сокурсника, и столкнулась лицом к лицу с… ним.
Несколько секунд единственным, о чем она думала и что чувствовала, было ошеломляющее присутствие… мужчины. Потом ее ослепленный ум начал замечать детали. Это был высокий красивый мужчина, не просто красивый, а настоящий светловолосый Адонис. Глаза зеленовато-орехового цвета. Казалось, что он заполнил всю комнату своей мощной аурой и что на свете существуют только он и она.
Фредерика стояла совершенно ошеломленная. Ни один мужчина еще не производил на нее такого сильного впечатления. К тому же у нее никогда не было любовника, и не столько потому, что не представлялось возможности, а потому, что никогда не встречала мужчину, который заставил бы ее сердце сильно биться. Фредерика глубоко вздохнула. Чтобы удержаться на ногах, она прислонилась к стене.
Лоркан Грин увидел, как юная студентка внезапно побледнела и слегка покачнулась. Он протянул руку, чтобы поддержать ее. Когда он взял ее за руку, темные, глубокие бархатные глаза взглянули на него снизу вверх и странная дрожь пробежала по его пальцам, прошла по руке и застряла в сердце. Он пристально смотрел на девушку, изучая ее, как прекрасную картину.
Сначала Лоркан заметил ее волосы, и они напомнили ему полотна Тициана – масса тугих кудрей, водопадом струящихся по плечам. Если бы они не были собраны в хвост на макушке, то упали бы до середины спины.
Ему хотелось запустить в них руки, и от одной только мысли об этом пальцы его задрожали. Грин быстро убрал ладонь с ее руки.
Девушка была стройной как тростинка, с нежным, как персик, цветом лица. «Прекрасная, очень юная английская роза», – с сожалением подумал он. Она была слишком, слишком молода для него! Грин улыбнулся, больше себе и своим глупым мыслям, чем ей.
– Привет, – спокойно сказал он.
Ее бархатные выразительные глаза потемнели, и Грину пришлось сделать над собой усилие, чтобы отвести от них взгляд. Он тихо вздохнул.
– А, художница, как я вижу, – пробормотал он. – Все утро я встречался с граверами, скульпторами и фотографами. Рад встретить кого-то, кто разделяет мою страсть.
Фредерика заморгала.
– Что?.. – невнятно проговорила она. – Страсть?
В ее голосе смешались робость и нежность. Фредерике наконец удалось глубоко вздохнуть, и в голове ее постепенно стало проясняться.
Фредерика не разбиралась в мужской моде, но поняла, что этот легкий кремовый летний пиджак, надетый поверх темно-зеленой рубашки, куплен в дорогом магазине. Незнакомец был холеный, от него пахло дорогим одеколоном. Все в нем излучало мужественность. Он совершенно не походил ни на одного из ее знакомых мужчин. Ни на сельского джентльмена, как ее отец, ни на представителя художественной богемы, как ее коллеги-студенты. Он был… другой. И такой… очень, очень сильный. И снова Фредерике стало трудно дышать. Она откашлялась. Нет, таких студентов не бывает. Но если он студент, то она – индийская принцесса. Мужчина выглядел лет на тридцать, и таких девушек, как она, у него, конечно, много.
– Живопись. Фредерика снова моргнула.
– Простите?
– Как я вижу, у вас страсть к рисованию, – терпеливо повторил Лоркан.
Красивая молодая студентка, очевидно, была так поглощена своими мыслями, что ей трудно было сосредоточиться. «Интересно, о чем она так глубоко задумалась? О каком-нибудь друге», – предположил он. Удивительно, но эта мысль его слегка уколола. Лоркан мысленно встряхнул себя. Она слишком молода для него, и, конечно, было бы странно, если бы он ревновал.
– Это ведь ваша картина, правда? – чтобы отвлечься от своих мыслей, спросил Грин, кивая головой на картину за ее спиной.
– Ах да. «Дом конца тысячелетия». – Она бросила взгляд на холст, нахмурившись из-за охватившего ее волнения.
Лоркан подошел поближе, разглядывая холст, теперь это был эксперт. Конечно, современные акриловые краски. Холст подходящего размера. Удачная цветовая гамма. Отличное знание натуры. Сделано это было на удивление хорошо. Он приехал в школу Рескина по просьбе своего хорошего друга инспектора Брейна, чтобы осмотреться, и на самом деле не ожидал встретить здесь такое количество талантливых студентов.
Конечно, Грин готов был к современным приемам, как у того скульптора, который использовал для работы пластиковые мешки, но не ожидал, что увидит такую необыкновенную картину. Грин сосредоточился на деталях. Деревья изображены просто превосходно, и кошка тоже очень хороша. Бросалась в глаза оригинальная композиция.
– Почему вы сделали кошку такой большой? И спутниковая тарелка? – пробормотал он. – Особенно если учесть, что ваша манера письма напоминает манеру художников викторианской эпохи.
Фредерика не знала, кто этот мужчина, но поняла, что он покорил ее сердце с первого взгляда, возбуждая в ней такое сексуальное желание, какого до сих пор не возбуждал ни один мужчина. Этот мужчина был совсем не ее круга. И когда он опять посмотрел на Фредерику своими поразительными глазами, ей стало необыкновенно трудно сосредоточиться.
Только взглянув на картину, он сразу понял ее суть. Может быть, наставник знает его?
– Ах это, – сказала Фредерика слегка охрипшим голосом. Она сглотнула, заметив, что мужчина посмотрел на ее пересохший рот. – Мне кажется, что наше время – время наступления нового тысячелетия – требует честного отношения к себе, впрочем, как и любой другой период нашей истории. Поэтому я написала машины, бутылки с молоком, мусорные корзины, телеграфные столбы, дорожные знаки и прочие признаки современной жизни. Я всегда рисую правду. Видите, это не просто здание, а дом. В нем живут реальные люди. И кто-то кормит кота, – закончила она с несколько вызывающей улыбкой.
Лоркан сразу понял, что девушка имеет в виду. У нее был другой подход к живописи – ясный и честный, этим она привлекала Лоркана еще больше. Это был чисто профессиональный интерес к ней как к художнику, хотя за ее великолепные глаза и восхитительный каскад волос можно было умереть. Лоркан понял, что натолкнулся на яркий талант. До сих пор его галерея не спонсировала молодых, перспективных, талантливых художников. Может быть, настало время сделать это?..
Лоркан наклонился ближе к картине, чтобы рассмотреть детали, и у Фредерики опять перехватило дыхание. Почему-то мнение этого незнакомца сейчас значило для нее больше, чем мнение кого-либо другого.
– А вы умеете рисовать, – пробурчал Лоркан себе под нос.
Фредерика вспыхнула от удовольствия, и ей захотелось показать ему другие свои картины – грязный двухэтажный автобус с выходящими из него пассажирами и серую зловещую местную школу с рядом аккуратных дорожных знаков перед ней. Лоркан видел, что эта девушка уловила суть поп-арта и вместе с тем обладала уникальной способностью изображать реальность в классическом стиле. Такое смешение направлений не должно было сработать, но оно сработало. Глядя на эти необыкновенные работы, Лоркан ощущал себя живущим в современной Англии. Но по манере письма эта молодая художница напоминала ему талантливых живописцев девятнадцатого века.
– Да, – одобрительно повторил он, – определенно вы умеете рисовать.
Взволлованная, Фредерика открыла картину, которая была написана в очень современной манере, – массивный красный комбайн, убирающий на поле пшеницу. Белые пятна чаек пронизывали небо, а зеленые изгороди увядали на сухой августовской жаре. Когда она писала эту картину прошлым летом, вся местность изнывала от злой засухи. Даже сейчас, глядя на картину, Фредерика чувствовала вкус пыли. И хотя Лоркан не был на этом поле, он тоже почувствовал вкус пыли.
– Это продается? – спросил он. Фредерика покачала головой:
– Пока нет, эта картина пойдет на мою дипломную выставку. Мой преподаватель хочет, чтобы я ее выставила.
– Это меня не удивляет, – сказал Лоркан, опуская руку во внутренний карман пиджака. Он достал оттуда маленькую, скромную белую карточку и смотрел, как девушка робко протянула к ней руку. Фредерика взяла карточку. При этом их пальцы соприкоснулись, и у нее закружилась голова. Лицо девушки побледнело, от чего россыпь веснушек на переносице проступила ярче.
Лоркан смотрел на них не отрываясь. «Веснушки, Боже мой!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15